Читалка - Дорога к дому

пеул так же хорошо, как французский и английский? Он переключался с одного языка на другой, как другие дети меняли настроение — иногда по желанию, а иногда и неожиданно для себя. С Амбер он говорил на английском, несмотря на ее попытки включиться в их с Танде разговор на языке бамбара или на французском; с бабушкой — на французском, а на языке бамбара — с дедушкой. С охранником у дома по вечерам он говорил на чем-то среднем между языками бамбара и пеул. Она поймала себя на мысли, что восхищенно наблюдает за ним. Он был бесстрашным… его подбородок придавал ему упрямый вид, совсем, как у Макса.

Лия была спокойнее, больше похожа на своего отца. В то время, как сыном Амбер могла гордиться, от Лии она получала удовольствие, чистую радость. Она была удивительным шоколадным скоплением смеха, случайной гениальности и решительности — желанием ни в чем не отставать от брата, чего бы ей это ни стоило.

Амбер вошла в гостиную, как обычно, поразившись красоте и простоте дома, который они… скорее, она создала. В отличие от необъятных, показных и неуместно больших домов их соседей, которые считали эти постройки соответствующими новому времени, их дом был выдержан в классических традициях особняка «Каса Белла». Это была идея Амбер — построить в жарком солнечном климате прохладное убежище, дополненное бассейном, деревянными патио и беседками, растянутыми от гостиной до самого сада. К своему удивлению, она безумно любила дом; от самых потолков до полированных полов. Мандиа воротила нос от ощущения пустоты в доме и настаивала на том, чтобы они постелили милый терракотовый кафель, который она где-то приметила, но Амбер решительно сказала, что ей не нужен никакой кафель, что ей нравится дом таким, какой он есть. И при всем уважении к ней, это ее дом, а не Мандии, и раз уж на то пошло, Амбер будет руководствоваться своим вкусом. Мандиа посмотрела на нее и сурово сдвинула уголки губ. Иностранцы… да кто станет рассчитывать на их вкусы? Но даже Мандии пришлось признать, что дом, обставленный

мебелью, где все неудачные и острые углы были сглажены ковриками, занавесками и подушками, так тщательно подобранными самой Амбер — к всеобщему удивлению, даже Мандии, — был довольно простым жилищем на фоне необъятных, кричащих соседних домов. Напротив них дом, подвергшийся резкой критике Амбер, был выкрашен в патриотические красный, золотой и зеленый цвета, словно флаг, а не жилье. Танде громко хохотал, когда увидел это творение, вернувшись из месячной командировки в Нью-Йорк, — в Бамако никто не мог запретить людям делать то, что они хотят, — объяснял он, не переставая при этом усмехаться. Но встречались в округе и люди, считавшие, что простой белый куб, который он со своей женой построил, был чересчур заурядным для министра и его семьи. «Не желаете ли арки?» — спросил однажды утром каменщик. Танде рассмеялся. Нет, они не хотели добавлять какие-либо арки. Им нравилось то, что они видели перед собой.

— Сиби! Лия! — позвала Амбер из дворика. — Пора обедать. Выходите из воды, дорогие. Достаточно солнца на сегодня. — Они недовольно повернулись к ней — достаточно солнца? Откуда она знает, сколько кому положено солнца? Она улыбнулась.

Она уже была знакома с желанием родителей дать своему чаду лучшую жизнь, чем когда-то имели они сами, — больше возможностей, лучшее образование, больше внимания, любви… продолжать можно бесконечно. Но во всем этом Амбер хотела немного обратного. Она хотела дать им все, что у нее было: место под солнцем; понимание того, что мир был намного больше, чем их страна; воспитать в них желание путешествовать, открывать для себя новые вещи, места, людей. Что бы она и Танде ни старались делать для них, она точно знала, что это ей удалось воспитать в них. Сиби и Лия хорошо представляли те места на земле, которые сыграли важную роль в жизни их родителей; бабушка жила в Америке, тетя Паола на юге Африки; тетя Мадлен — в Женеве… Лондон, Париж, Хараре… географические названия им были знакомы так же хорошо, как названия окружающей их местности: Ниарела,

где обитали мама и папа Танде; район, где они жили до того, как переехать в свой новый дом; Квинзамбугу, где находилась их начальная школа. Да, Амбер наблюдала это в своих детях; мир был для них меньше и понятнее, чем для многих их друзей. Она понимала это и радовалась этому. Макс был бы тоже доволен.

96

Мадлен обеспокоенно рассматривала свое отражение в зеркале в ванной комнате. Она была на седьмом месяце беременности и располнела, как… как… у нее просто не было слов как. Огромная грудь, которой она когда-то хвасталась Джеймсу — тогда она была уверена, что она останется навсегда маленькой, — вернулась к ней, словно кто-то наговорил. Она едва могла видеть из-за нее свой огромный живот. Когда она ехала в общественном транспорте, люди с опаской смотрели на нее, ожидая, что она вот-вот упадет, и среди чемоданов и сумок будет рожать прямо здесь и сейчас. Ей оставалось еще восемь недель, она готова была рыдать. Живот даже не думал опускаться, как мило заметил Джеймс. Она сама только становилась больше и больше.

Она снова натянула одежду на свой живот и поковыляла к туалету. Именно поковыляла. Она чувствовала себя, выглядела, вела себя, как… утка, подумала она в отчаянии. Тучная, жирная, неповоротливая утка. Паштет. Это больше походило на правду. Наконец-то она подобрала верное описание для себя. Огромный жирный паштет. Фуа гра.

Она услышала, как быстро открывается и закрывается входная дверь. Джеймс вернулся. Она знала, что он на носочках пройдет в комнату посмотреть, в каком она пребывала настроении, чтобы подобрать нужное приветствие. Бедняга. Так было с тех пор, как она обнаружила, что беременна. Смена настроения случалась с пугающей частотой, и каким оно будет, нельзя предугадать заранее. Иногда она чувствовала себя повелительницей вселенной; а иногда она едва могла заставить себя встать с постели, когда жуткая тоска опускалась на нее, словно пыль на старую полку. Все довольно закономерно, успокаивал Мадлен ее французский гинеколог. Хотя