Читалка - Дорога к дому

баре неподалеку для белых жителей Зимбабве, которые занимались искусством, свободных южноафриканцев и эмигрантов. К тому времени Годсон был известен среди людей… он был ее «трофеем», а она его, когда они вместе выходили в город или на улицы Читунгвизы, которые были столько же его территорией, сколько и ее.

Она сразу же поняла, что ошибалась. Она оказалась слишком самонадеянной. Он был, как всегда, таким же приветливым с ней, добродушным, улыбчивым, щедрым… все то же самое. Ничего не изменилось. Она, наоборот, была уверена, то, что она хотела его, было написано у нее на лице, на всем теле. Они как-то смотрели фильм вместе, «Сонник» — кто-то привез видеокассету из Англии, — и она представила, как у нее на теле вытатуирован текст ее мыслей так же, как японка в фильме написала свою собственную историю на голом теле своего возлюбленного. Но даже если бы это было так на самом деле, Годсон не заметил бы. Он ходил среди стульев за барной стойкой, пил и разговаривал с друзьями и с ней. Они поделились впечатлениями от ужасно скучного… веселого… выматывающего отдыха. К тому времени, как они вышли из бара на еще горячий вечерний воздух, Бекки окончательно упала духом. Они молча подошли к ее машине — она предложила подвезти его до дома друга, который находился недалеко от города. Она была немного подвыпившей, когда наклонилась к двери и стала возиться с ключами. Это был старенький «гольф», она купила его у каких-то друзей Надеж, которые в спешке уезжали. Ключ довольно легко пролез в отверстие, но поворачиваться отказывался.

— Черт, — сказала она, тяжело дыша. — Застрял.

— Дай мне. — Годсон выбросил сигарету и затушил ее ногой. Он наклонил к ней голову, секундное смятение, и это случилось. Быстро. Непреодолимое влечение захлестнуло обоих.

Той же ночью Бекки лежала в беспорядочной куче простыней, положив голову на его гладкую, иссиня-черную грудь, открыв глаза. Ночник у кровати все еще горел — в его золотистом свете она внимательно рассматривала формы мужчины, лежащего

рядом с ней. Его рука лежала у нее на животе. Похоже, он спал. Темная матовая кожа его тела, мелькавшая перед ней через густые ресницы, восхищала ее, и в то же время она пугалась и стеснялась этого. Не пожалеет ли она? Неужели она сбросила последнюю завесу и добралась до этого человека рядом? Так почему это волновало ее, тревожило? Она поцеловала его.

Ее мысли наполнили сотни лиц… Киеран, Чарли, Генри… все они не шли ни в какое сравнение с тем приятным возбуждением, которое она испытывала сейчас. Амбер. Все ее тело было преисполнено странного чувства гордости. Амбер была не единственной, кто пересек ту границу, о существовании которой Бекки даже не подозревала до недавнего времени. После пяти лет жизни в Африке она увидела, что на этом-то все и строилось, это поддерживалось, несмотря на теорию будущего и замечательного, великолепного радужного народа, который должен был родиться во всей южной Африке. Ирония судьбы в том, что нет никакого радужного народа; и никогда не будет, пока существует табу с обеих сторон. Но она сделала это. Она отличалась от них — она протянула руку и коснулась его; коснулась и пошла дальше, переступив границу, которую никто не смел переступать.

Именно она.

95

Амбер сложила письмо от Бекки и опустила руки. Она прикусила губу. Откуда пошло это желание делать все так же, как она? Соревноваться с ней во всем? Насколько она помнила, они с Бекки никогда не говорили о расовой принадлежности Танде. О религии да… еще тогда, когда она хотела сменить веру, а Танде отговорил ее, она, Бекки и Мадлен долго разговаривали однажды ночью в один из тех редких случаев, когда все трое были вместе. Бекки, если ей не изменяла память, не проявляла особого интереса и понимания к той ситуации. Все, что она тогда говорила, сводилось лишь к вопросам — что Амбер будет носить, откуда возьмет свои любимые журналы. А теперь это. Она снова посмотрела на письмо у нее в руке. О, Бекки. Похоже, она ввязалась во что-то, думала Амбер, чего она сама не

понимала. Будто переспать с чернокожим было каким-то огромным достижением. Особенно с женатым чернокожим. Она вздохнула и положила письмо в карман. Она подошла к окну и выглянула. Дети плескались в бассейне со своими тремя друзьями; она улыбнулась. Удивительно, сколько шума от пятерых детей. Она стояла у окна, глядя на них; Бама, их няня, приглядывала за ними со своего привычного места под тенью палисандра; она улыбалась, немного устав от акробатических трюков, которые Сиби и девочки вытворяли перед ней на зависть Лии, сидящей в надежных руках Бамы.

Она отвернулась от окна и медленно пошла вниз. Дому был почти год. Они с Танде построили его сами от начала до конца. Амбер, которая никогда не уделяла особого внимания своему жилью, требуя от него лишь удобства и автобусной остановки поблизости, была не на шутку удивлена, когда обнаружила проснувшееся в ней желание остепениться, и была невероятно рада, когда Танде объявил ей, что им предложили выбрать участок земли в новом развивающемся районе города на холмах. Дом располагался в тридцати минутах езды от его родителей — достаточно далеко, чтобы созваниваться с ними, и все же не на другом конце света. Она недовольно покачала головой. За четыре года она все-таки не смогла привыкнуть к тому, как бесцеремонно малийцы любили захаживать друг к другу в гости — невзирая на планы и ритм жизни других людей. После того, как Лассана и Вернер, удивив всех, переехали обратно в Женеву, дом Танде и Амбер стал постоянным местом посещения его родителей и родственников. Редко был день, когда в доме не было братьев, родителей, кузенов… особенно после рождения детей. Родив детей, Амбер честно заслужила законное место среди членов их семьи, которое ей не удавалось заработать ни уроками французского или языка бамбара, ни кулинарными способностями, ни интересными разговорами, которыми она пыталась занять Мандию и Ибрагима, когда те приходили к ним. Ее считали чужой в семье. Нет, все были очень добры к ней, но ее статус оставался под вопросом