Читалка - Дорога к дому

то и дело покрикивая на рабочих и обсуждая с немецкими специалистами сроки окончания работ.

Паола прикинула, что открытие роскошного дома рассчитано к началу местных политических переговоров — фон Кипенхоер любезно предоставляет свой дом для предстоящих мирных переговоров с соседней страной, Анголой. О чем именно пойдет речь на переговорах, она понятия не имела. Все, что ее сейчас волновало, жаловалась она Франческе по телефону, так это то, что ей казалось, она ему совсем не нравится.

Франческа, выслушав Паолу, призадумалась. Что ж, этот низкорослый лысоватый немец оказался хитрее, чем она думала. Какой умный! Он пригласил Паолу не просто ухаживать за ней. Он, должно быть, понимал, что, если будет вести себя сдержанно, Паола станет проявлять к нему интерес. Он уже все рассчитал. Ведь Паола так просто не сдастся.

Франческа терпеливо выслушивала все жалобы дочери: он никогда не делал ей комплиментов о том, как прекрасно она выглядит, какая она остроумная… кроме, конечно, того времени, когда они ужинали, но тогда это происходило при этом костлявом драконе, госпоже Майслер. Вообще, высказалась Паола в слезах, не пригласили ли ее сюда, чтобы позлить госпожу Майслер. Может быть, именно ей уготовано звание госпожи фон Кипенхоер, и так он хотел… Как бы там ни было, она просто не понимала, что происходит, но то, как он с ней поступает, как игнорирует, просто некрасиво. Это вообще безобразное поведение. Франческа взволнованно слушала… Она бы никогда не подумала, что Отто на такое способен, а Паола пока бешено рвалась к цели. Франческа успокаивала ее всячески и просила ее не волноваться. Она была уверена в том, что дочь, бесспорно, нравилась Отто.

Она положила трубку, зажгла сигарету, размышляя и надеясь, что ее маленький план не обернется плачевными последствиями для Паолы.

78

Мадлен подняла свой бокал. Рядом с ней за столом сидели Дуг, Мурад, Алия… люди, которые стали ей родными. Она уезжала. Ее переводили в Нью-Йорк. Там она начнет работать

на новом месте после всей той жуткой жизни, тяжелого труда, жестокой борьбы порой за саму жизнь, которая — в этом месте, и в это время — была, как кто-то из журналистов верно подметил, «сродни жизни во время тридцатилетней войны, когда не знали, откуда ждать нападения. И когда твой лютый враг мог внезапно стать самым близким другом, если он в то же время — враг твоего самого заклятого врага».

Эта жизнь походила на игру бесконечных зеркал, где истина неотличима от лжи. Как раз в то время, когда Мадлен получила документы и условия своего нового контракта, борьба в Боснии и Герцеговине перешла в новый этап своего странного запутанного противостояния. Мусульмане и хорваты, которые до недавнего времени боролись на одной стороне против сербов, вдруг обратились друг против друга. Теперь оставалось ожидать только худшего. Ночью, когда грохот артиллерии стих, Мадлен лежала рядом с Дугом и рассуждала вслух, правильно ли она поступает.

— Конечно, правильно. То, чем ты занимаешься, важно. Я имею в виду то, с чем ты сталкиваешься каждый день… все доктора могут сделать то же самое. Но последние события… учитывая участившиеся случаи насилия… это так просто не кончится, Мадлен, будут невероятные последствия с не одной искалеченной жизнью, а с тысячами. Ты должна ехать.

Мадлен молчала.

— А как же госпиталь? — вдруг спросила она. Все знали, что врачи, работавшие там, рассчитывали только на возможности Мадлен доставать лекарства и предметы первой необходимости у сил ООН.

— Они справятся. — Дуг зажег сигарету. — Твой отъезд не подлежит обсуждениям, Мадлен. Ты больше не можешь здесь находиться. Посмотри на себя.

Он был прав. Месяцы работы в таких условиях, которые не каждый сможет вынести, взяли свое. Она даже не была уже уверена, узнает ли ее кто-нибудь. Временами она сама себя не узнавала. Амбер должна будет встретить ее в Лондоне через неделю. Впервые за многие годы она волновалась о том, как выглядит.

Мадлен взяла у Дуга сигарету и глубоко вдохнула едкий дым

. Она очень переживала, как пройдет ее возвращение в Лондон. Это значит, она снова увидит своих родителей — она отдалилась от них так сильно, что даже и не думала, что такое возможно. Попав в эту обстановку, Мадлен почувствовала какое-то облегчение от того, что ей не приходилось беспокоиться о том, что скажет Майя и не оскорбят ли отца ее слова… она была свободна от них, от всего. Она уже не помнила, когда последний раз думала об Аласдэре. Казалось, все это было в прошлой жизни. Она вернула Дугу сигарету. А что же с ним? Что будет с ними?

— С нами все будет в порядке, Мэдс, — сказал он, словно прочитав ее мысли, и пододвинул ее голову поближе к своей. — У тебя и у меня. Знаю, это… странно. Вокруг столько всего происходит… но все будет хорошо.

Она молчала. Иногда ей казалось, что он знает ее лучше, чем она сама, а иногда он ей был совершенно чужим. Порой она удивлялась, как это вообще все могло случиться. Мадлен уткнулась головой в его шею и закрыла глаза. Запах хлора и антисептика никогда уже не оставлял их, неважно, как часто и как сильно они старались отмыться от него. Просто теперь невозможно было уловить другие запахи, что-то чистое, свежее, нетронутое грязными руками смерти и страданий, окружавших их. Она силилась вспомнить лицо Амбер. С тех пор как они виделись в последний раз, столько всего произошло с ними обеими. Амбер теперь жила между Бамако и Лондоном; она делала карьеру в журналистике, как все и ожидали. Они с Танде уже поговаривали о женитьбе. Его государственные дела шли в гору. Читая редкие письма Амбер, Мадлен поражалась, как легко все у них получалось, без усилий и напряжения. Про судьбу Бекки она тоже не раз вспоминала. Амбер писала, что Бекки с Генри переехали в Зимбабве. Мадлен помнила тот день, когда получила это письмо. Тогда она неожиданно для себя открыла, что все еще может удивляться подобным новостям среди хаоса вокруг нее. Она уединилась за углом больницы вопреки предупреждениям медсестер о том, что улицу пристреливают снайперы, и стала