Читалка - Дорога к дому

во всех сферах. Не так ли?

— Нет, не совсем так. Ты знаешь что-то — или думаешь, что знаешь что-то — о том или ином человеке. Понимаешь… будто чернокожие делают так, выглядят так-то… обыкновенные стереотипы. А когда встречаются люди без личного мнения, без какого-либо опыта, в них просыпается любопытство, а не вражда. Как бы там ни было, некоторых знаний не всегда хватает.

— Должно быть, необычно путешествовать по разным мирам, переезжать с места на место.

— Нет, совсем не странно. Знаешь, когда мы были маленькими, мой отец учился во Франции, в Бордо. Мы жили там четыре года, но каждое лето ездили в Бамако к моим дедушке и бабушке. Мне было лет пять, когда мы уехали, и одна вещь запомнилась мне очень отчетливо — так, что это воспоминание осталось со мной надолго, — это то, как люди смотрели на меня. Во Франции все как-то обособленно держатся друг от друга — вокруг всегда было огромное пространство. Хотя дома все всегда обнимают друг друга при встрече; каждый день люди сотню раз касаются друг друга. Ты всегда в контакте с чьим бы то ни было телом. Во Франции все совсем наоборот. Я как-то раз коснулся кого-то… ребенка, кажется, на игровой площадке. Совсем легонько, до руки. Так его мать оттолкнула меня, схватила сына и бросилась бежать. Наверное, она испугалась, что он может подцепить что-нибудь от меня. Я хорошо это помню.

— Ох. Звучит неприятно. Но Бамако… звучит потрясающе… Африка. Я никогда там не была.

— Нет. Ничего удивительного. Как и везде. — Он улыбнулся. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Амбер там нравится, по-моему. Она справится. И вы обязательно приедете на свадьбу — вот тогда и увидишь все своими глазами.

— Уже не могу дождаться.

— Я тоже. Год выдался чертовски тяжелый.

— Но ведь все налаживается? На проекте и на работе? — поинтересовалась Мадлен. Она вдруг поняла, что почти ничего не знает о том, чем он занимается.

— Ну… дела не стоят на месте. Просто нужно какое-то время. В Африке никогда ничего не делается за одну

ночь. Или за четыре года, раз уж на то пошло. — Он рассмеялся и осушил свой стакан. — Мы справляемся. А это самое главное. Когда проект с солью закончится, тогда, может быть, у меня будет время подумать о том, что делать дальше. А у тебя как?

Мадлен улыбнулась. Ей нравилось то, как он все время задавал ей вопросы. Он совсем не был похож на тех африканцев, с которыми ей приходилось сталкиваться в ООН, которые наслаждались лишь звуком своего собственного голоса.

— О, я не знаю. После Боснии, понимаешь, работать в безопасности кажется великой привилегией. Когда ты можешь выйти из офиса поздно и спокойно пойти выпить чашку кофе по дороге домой. Да и сама работа мне нравится. Хотя я никогда не видела себя среди бумаг. Я доктор — все оказалось совсем не так, как я себе представляла.

— Но ты счастлива? — спросил он напрямую. Мадлен не сразу ответила. Она не была уверена в своем ответе.

— Думаю, да. Наверное. — Она взглянула на пустой стакан. — Вообще-то, я даже не знаю. — Она неловко усмехнулась. — Посмотри на нас. Прекрасный день, мы на Менорке… такие разговоры совсем не к месту.

— О, иногда это самое подходящее время для подобных разговоров, — сказал Танде, улыбаясь. — Но ты права. День просто замечательный. — Он встал. Мадлен пыталась хоть как-то скрыть неподдельное восхищение идеальной атлетической фигурой перед ней. Он снял футболку, положил ее на скамейку позади них и плавным прыжком нырнул в воду. Его темный цвет кожи создавал потрясающий контраст с мерцающей голубизной воды в бассейне. Она наблюдала, как он подплыл к Амбер. Как же ей повезло. Мадлен надеялась, Амбер понимает свое счастье. Такие мужчины на дороге не валяются. Она тоже поднялась и сбросила с себя одежду, которой она закрывалась от солнца, хмурясь, глядя на свои тощие бледные ноги. Когда она успела такой стать? Следом за Танде она погрузилась в воду.

Вместе они замечательно проводили время. К концу второго дня все четверо вошли в спокойный ритм уютной рутины. Танде ни в какой

мере не выражал какого-либо превосходства над ними — он свободно делился обществом Амбер со всеми остальными, в свободное время он часто засиживался за книгами Макса; он часами лежал на пляже днем, плавал на деревянном плоту, наслаждался одиночеством. Сезон для туристических экскурсий еще не настал, и поэтому большую часть времени они проводили на пляже. Танде с Мадлен легко находили общие темы для разговоров; они наслаждались пребыванием в одной компании. Его общительность и уверенность напоминали Мадлен Питера, так она говорила. А он говорил, что она напоминала ему о его старшей сестре. Упрямая — она была единственной, кого он по-настоящему боялся. Они много смеялись.

Амбер и Бекки тоже не скучали и стали налаживать отношения, давшие когда-то трещину. Никто не вспоминал о Генри сначала. По какому-то негласному договору они решили не затрагивать эту тему, но постепенно, по мере того, как шли дни и ночи у камина с бутылкой вина, Бекки вдруг заговорила о нем и необычных обстоятельствах жизни в Зимбабве.

— Такое ощущение, будто эти люди в прошлом застряли, — говорила она, лежа на коврике и обращаясь ко всем троим. Амбер положила голову на колени Танде — он читал и иногда делился с ними своим мнением. — Они так отчаянно пытаются походить на англичан или американцев, но все же… так, как они там живут… они никогда не смогут жить так, как люди живут там. В Лондоне, в смысле.

— Эмигранты везде одинаковые, — проговорила Мадлен с софы. — В Белграде они тоже этого добивались.

— Да, но я просто не выношу, как они обращаются с… ну, понимаете, с местными жителями.

— С черными, ты хочешь сказать, — сказал сухо Танде. Бекки покраснела.

— Хорошо. Да, с ними.

— Генри так же себя вел? — спросила Амбер через некоторое время. — Кажется, он был противником этого. Он всегда обвинял эмигрантов в их бессердечном поведении.

— О, Генри хотел быть другим. Очень. Но не думаю, что он знал, как это сделать.

— Это твой бывший? — прозвучал голос Танде у нее над ухом