Читалка - Крушение

Хемнолини заставил сердце Онноды-бабу сжаться.

— Пойдем пить чай, дорогая! — сказал он.

Девушке не хотелось сидеть за столом против Джогендро, но она знала, как всегда расстраивают отца малейшие отступления от обычного порядка. К тому же она ежедневно собственноручно наливала отцу чай и не хотела лишать его этой небольшой услуги.

Поэтому, когда утром Оннода-бабу пришел звать ее к чаю, она оперлась на его руку и направилась в столовую.

Спустившись вниз и еще стоя за дверью, Хем услышала, что Джогендро с кем-то разговаривает. Сердце в ней дрогнуло, она подумала, что это Ромеш, — кто же другой мог прийти к ним так рано!

Неверными шагами вошла она в комнату, но увидела Окхоя и, не в силах с собой справиться, выбежала вон.

Оннода-бабу вторично привел ее в столовую, Тогда, придвинувшись поближе к отцовскому креслу, опустив голову, она занялась приготовлением чая.

Поведение Хемнолини выводило Джогендро из себя. Он не мог равнодушно смотреть, как страдает сестра из-за Ромеша. Но возмущение его возросло еще больше, когда он заметил, что Оннода-бабу сочувствует ее горю, а Хем хочет укрыться под сенью отцовской любви от всего мира.

«Как будто все мы преступники! — думал он. — Мы, которые лишь из любви к ней стараемся выполнить свой долг, заботимся о ее счастье, устраиваем ее судьбу!.. И что же в ответ? Ни тени благодарности, нас еще обвиняют. Что касается отца, он вообще ничего не понимает в делах. Настало время не заниматься утешениями, а нанести решительный удар; отец же из жалости к Хем все отдаляет от нее неприятную правду».

— Знаешь, отец, что случилось? — обратился Джогендро к Онноде-бабу.

— Нет. А что такое? — испуганно воскликнул тот.

— Вчера Ромеш с женой отправился гойялондским поездом на родину, но, увидев, что в тот же поезд садится Окхой, сбежал обратно в Калькутту.

Рука разливавшей чай Хемнолини дрогнула, чай расплескался, девушка опустилась в кресло.

Искоса взглянув на сестру, Джогендро продолжал:

— Не понимаю, зачем ему

понадобилось бежать? Для Окхоя ведь и раньше все было достаточно очевидно. Прежнее поведение Ромеша уже само по себе нельзя назвать красивым, но такая трусость — желание скрыться с поспешностью вора — кажется мне особенно отвратительной! Не знаю, что думает на этот счет Хем, по-моему же, его бегство — вполне определенное доказательство виновности.

Вся дрожа, Хемнолини поднялась с кресла.

— Я не ищу никаких доказательств, дада! Хотите его судить — дело ваше… А я ему не судья, — сказала она.

— Может ли быть для нас безразличен человек, за которого ты собираешься замуж? — заметил Джогендро.

— К чемутеперь говорить о свадьбе! Вы стремитесь ей помешать, ну и мешайте, если вам так угодно, но не прилагайте напрасных усилий изменить мое собственное решение.

Тут силы изменили девушке, и она разрыдалась. Оннода-бабу поспешно вскочил и, прижав к груди ее залитое слезами лицо, проговорил:

— Пойдем наверх, Хем!..

Глава двадцать третья

Пароход отчалил. В первых двух классах пассажиров не было вовсе, и Ромеш приготовил в одной из кают постель для себя. Утром Комола, выпив молока, раскрыла настежь свою дверь и залюбовалась рекой и проплывающими мимо берегами.

— Знаешь, куда мы едем, Комола? — спросил Ромеш.

— К тебе на родину.

— Но ведь тебе не нравится деревня, вот мы туда и не поедем.

— Ты ради меня раздумал ехать в деревню?

— Конечно, исключительно ради тебя.

— Зачем ты это сделал? — серьезно сказала она. — Мало ли что могу я наболтать, а ты и будешь все принимать всерьез! Из-за таких пустяков и уже обиделся.

— Я и не думал обижаться, — засмеялся Ромеш. — Мне самому не хочется ехать в деревню.

— Куда же мы в таком случае направляемся? — с любопытством спросила Комола.

— На запад.

Услышав про «запад», Комола широко раскрыла глаза.

Запад!.. Чего только не представляется при этом слове человеку, никогда не покидавшему свой дом!

На западе — святые места, целительный климат, красивые пейзажи и города, былое величие

империй и царей, сказочные храмы! А сколько древних сказаний, сколько всевозможных легенд о героических подвигах!

Полная восхищения, девушка, продолжала расспросы:

— Куда же именно мы едем?

— Пока еще не решено. Нам предстоит проезжать Мунгер, Патну, Данапур, Боксар, Гаджипур, Бенарес, — в каком-нибудь из этих городов и сойдем.

При перечислении стольких известных и неизвестных названий воображение Комолы разыгралось еще больше.

— Как это интересно! — захлопала она в ладоши.

— Интересно будет потом! А вот как будем мы эти несколько дней питаться? Ты же не захочешь, наверно, есть кушанья, приготовленные матросами на пароходной кухне?

— Какой ужас! — воскликнула Комола с презрительной гримасой. — Конечно, нет!

— И что же ты предлагаешь?

— Сама буду готовить!

— Да разве ты умеешь?

Комола рассмеялась.

— Не понимаю, за кого ты меня принимаешь! Как же мне этого не уметь? Ведь я уже не маленькая, в доме дяди на мне лежала вся стряпня.

Ромеш тут же с раскаянием заметил:

— Вопрос мой действительно был совсем неуместен. А потому давай немедленно займемся сооружением кухни. Как ты на это смотришь?

Он ушел и вскоре притащил небольшую железную печурку. Кроме того, он договорился с ехавшим на пароходе мальчиком из касты каястха^[14] по имени Умеш, чтобы тот за небольшую плату и билет до Бенареса носил для них воду, чистил посуду и исполнял всякую другую работу.

— Комола, — сказал Ромеш, — что же мы будем сегодня стряпать?

— А много ли ты мне принес? — заметила она. — Только рис да бобы! Значит, и будут тушеные бобы с рисом.

Нужные для Комолы пряности Ромеш достал у матросов, но она искренне посмеялась над его хозяйственной неопытностью.

— Ну и хорош! Что я стану делать с одними пряностями? И как я их разотру без шил-норы? ^[15]

Покорно выслушав упреки девушки, Ромеш пустился на поиски шил-норы. Найти ее так и не удалось, пришлось занять у матросов металлическую ступку с пестиком, которую он и принес Комоле.

Она не умела