Читалка - Простор

объезжали степь, отводя участки под тракторные станы, спорили, обсуждали. Планировщики, расставив свои треноги, производили топографические измерения. Соловьёв то и дело обращался с вопросами то к Су-Ниязову, то к уста Мей-раму, то к Захарову: как они думают, где лучше расположить помещения под тракторный парк, жилые дома, гараж, столовую, баню.

Захаров, словно дорожа своим городским обличьем, надел в эту поездку лёгкое пальто, шляпу, ботинки на толстых подошвах, шёлковые узорчатые носки. Солнце хоть и повернуло на весну, но пока ещё проигрывало в поединке с резким студёным ветром, секущим лица, забирающимся в рукава и за воротник, и Захаров совсем замёрз: нос и уши покраснели, как обожжённые, кожу на щеках стянуло. Пытаясь согреться, он курил одну папиросу за другой и звонко щёлкал каблуком о каблук.

— Предупреждали тебя! — неодобрительно заметил Байтенов. — Надо было взять из Павлодара шубу, валенки… Всё хорохоришься!

— Нич-чего! — отвечал инженер, у которого зуб не попадал на зуб. — Я спортсмен, мороз мне нипочём.

— Ну, если ты спортсмен, побегай, — буркнул Байтенов. — А то превратишься в сосульку!

Сам он отшвырнул лопатой снег, разрыхлил землю, взял её на ладонь, помял жёсткими, с затвердевшей кожей, пальцами, и глаза его, минуту назад хмурые, загорелись счастливым блеском;

— Не земля — золото!.. Чистое золото!..

Захаров взглянул на него снисходительно и снова принялся бить ногой о ногу.

К планировщикам подошёл Тарас, который возился до этого у своей машины, молча принялся помогать им. Вдруг слуха его коснулась песня, напряжённо-печальная, проникающая в самую душу. Песня доносилась издалека, скорее всего с противоположного берега, слов не было слышно, но по голосу, молодому, гортанному, полному глубокой пронзительной грусти, можно было угадать, что пел юноша-казах, чабан или охотник, одиноко бродящий в пустынной степи. Тарас замер, поднял голову. Заслушались и остальные. Даже Захаров и тот перестал уминать снег закоченевшими ногами.

— Это

песня Абая, песня о неразделённой любви, — пояснил Соловьёв и, помедлив, добавил: — Хорошо поёт!..

Песня всех взяла за живое, и особенно взволновала Тараса. На его лице застыло выражение боли. «Разбередил певец его рану, — подумал Соловьёв. — Такая песня хоть кого возьмёт за душу, её напев растревожит даже заглохшую любовь. Как это сказал Мухтаров?.. От сердца к сердцу тянутся невидимые нити. А в песне печаль и радость особенно красноречивы».

Песня смолкла, все снова занялись своим делом, но долго ещё никто не разговаривал.

Обследование участка, отведённого под совхозную усадьбу, продолжалось допоздна.

К вечеру небо опять заволокло свинцовыми тучами. Солнце, повисшее над самым краем земли, просвечивало сквозь пелену туч расплывчатым белёсым пятном. Уставшие путники побрели к машинам: пора в обратный путь.

И вдруг совсем неподалёку послышался заливистый лай собаки. Из-за ближнего холма прямо на путников выскочил тощий волчище — шерсть вздыбилась, глаза горели. Увидев людей, он остановился как вкопанный, клацнул зубами и бросился к озеру. Но собака, обогнувшая холм, преградила ему дорогу, она прыгала перед ним с неистовым лаем, и, пока он раздумывал: то ли напасть, то ли спасаться бегством, грянул выстрел. Волк взвыл, закружился на месте, прижав морду к раненому боку; собака, изловчившись, вцепилась ему в ногу, но волк вырвался и кинулся прочь. И тут появившийся из-за холма охотник вторым выстрелом добил хищника. Волк рухнул на снег, окрасив его кровью. Собака заметалась с победным визгом, охотник позвал её, погладил ласково и, присев рядом с поверженным зверем, начал сдирать с него шкуру. Охваченный охотничьим азартом, он поначалу даже не заметил безмолвных свидетелей этой сцены и, лишь когда они окликнули его, поднялся, вытерев снегом окровавленный нож, и направился к путникам. Это был молодой казах, высокий, красивый, с широким, чуть выпуклым лбом, острыми, медного цвета скулами и густыми чёрными бровями, под которыми, как два маленьких полумесяца, диковато

и таинственно светились узкие глаза. Вся его фигура и лицо дышали отвагой и мужеством, унаследованными ещё от предков, воинственных казахов-кочевников.

— Видно, он и пел, — сказал Соловьёв, обращаясь к Тарасу.

Охотник подошёл, открыто улыбнулся и приветливо произнёс:

— Удачи вам, братья-охотники! Много ли уложили волков?.. Мне удалось убить только вот этого…

Путники, смеясь, окружили юношу, а Соловьёв объяснил:

— Ты ошибся, дорогой друг, мы не охотники..

— О! Так вы, значит, наши будущие соседи?! — обрадовался Алимджан и добавил, непререкаемым тоном: — Вы должны побывать у нас на ферме.

— На какой ферме?

— На молочной ферме колхоза «Жане турмыс». Она совсем недалеко. На машине, доберёмся за полчаса.

— Нам нужно в город, Алимджан, — возразил Соловьёв. — Уже поздно.

— Сначала к нам, потом в город, — стоял на своём Алимджан, — утром в город. Все будут рады вам, как самым дорогим гостям. На ферме вы застанете и нашего председателя: он наведывается туда каждый вечер.

Алимджан уговаривал так горячо и настойчиво, что пришлось поехать на колхозную ферму.

Игнат Фёдорович посадил Алимджана к себе в машину, собака пристроилась в ногах. Алимджан показывал Тарасу дорогу, и хоть было уже темно, машины резво катили по степи навстречу вечерней мгле и вьюжному ветру.

— Ты бы спел нам, Алимджан, — предложил Соловьёв. — Мы слышали, как ты поёшь.

Алимджан смутился и поспешил клятвенно заверить:

— Это пел не я. Я петь не умею. Совсем не умею. Никогда в жизни не пел.

— Кто же это пел на том берегу озера?

— Само озеро пело! — плутовато улыбнулся Алимджан. — У нашего озера чудесное свойство: когда на его берегу появляются хорошие люди, оно от души радуется и услаждает их слух песней!..

— Вот как!.. И поёт оно по-казахски?

— Это ж казахское озеро! — сказал Алимджан.

Все рассмеялись, улыбнулся и Соловьёв:

— Твоя выдумка стоит того, чтобы простить твоё упрямство. Считай, что ты от нас откупился.

Когда они подъехали к колхозной ферме,