Читалка - Простор

стену мастерской, и, выбравшись из кабины, с гордостью воскликнул:

— К старым тракторам теперь прибавились новые. — Он повернулся лицом к тракторам, за которыми густела непроглядная ночная мгла, и с вызовом закончил: — А ну, степь-матушка, попробуй устоять перед такой силищей!..

9

На другой день состоялось общее комсомольское собрание. В столовой собрались чуть ли не все новосёлы. За столом, покрытым простеньким кумачом, сидели Саша, избранный недавно секретарём комсомольской организации совхоза, его заместитель — Геярчин и председательствующий Ильхам. От «стариков» были приглашены Соловьёв, уста Мейрам и Байтенов. Директор сделал сообщение о первоочередных задачах комсомольцев совхоза, о том, что предстоит им делать в ближайшие дни. Потом начался приём новых комсомольцев. Ильхам зачитал заявление Тогжан.

Девушка вышла к столу, она была взволнована, щёки её раскраснелись. Комсомольцы за недолгое время успели узнать Тогжан и смотрели на неё ободряюще, дружелюбно, но торжественная, серьёзная обстановка собрания обязывала их к строгости, даже придирчивости. На Тогжан отовсюду посыпались вопросы:

— Почему ты до сих пор не вступала в комсомол?

— Может, уже подавала, но тебя не приняли?

— Расскажи, как ты работаешь!..

Ашраф, сидевший в первом ряду, рядом с Алимджаном, беспокойно ёрзал на скамейке. «Да что вы, не знаете её, что ли? Формалисты проклятые!.. Только в краску её вогнали…» Но Тогжан уже взяла себя в руки. Она заговорила медленно, иногда запинаясь, словно не находя нужных слов:

— Я, правда… не решалась подать заявление. Мне всё казалось, что я… что я ещё недостойна быть в комсомоле. Что я делала? Училась, работала в колхозе, потом в МТС. Это же очень мало!.. Вот краснодонцы… Они на пытки, на смерть шли…

Голос её задрожал. Ашраф не выдержал и крикнул с места:

— Всё ясно! Давайте голосовать!..

Но кто-то возмущённо возразил:

— Пусть говорит! Не мешай ей говорить!..

— Так вот… — уже спокойней и твёрже продолжала Тогжан. —

До краснодонцев нам, может, и не. дотянуться… Но мы должны на. них равняться. Ведь и в наше время у комсомола много трудных, достойных дел… Целину поднимать… Это же нелегко, правда?.. И я хочу идти в наступление на целину в. общем комсомольском строю. Может быть, я своей скромной жизнью ещё не заслужила звания комсомолки… Но я хочу… я всё готова сделать, чтобы быть достойной этого звания. Я оправдаю ваше доверие…

Когда Тогжан закончила, её стали расспрашивать о прошлом комсомола, о программе и Уставе ВЛКСМ, о международных событиях. Она отвечала на вопросы не спеша, обстоятельно, и по этой усердной обстоятельности было видно, как она старается скрыть так и не унявшееся волнение. Но Ашраф, пожалуй, волновался ещё больше, он снова привстал с места, крикнул звенящим голосом:

— Да всё ясно!..

Саша из-за стола укоризненно покачал головой.

— Если тебе всё ясно, помолчи. Надо, чтоб и другим было ясно.

Ашраф покраснел, стиснул зубы, опустил голову. Так он и просидел до конца собрания и распрямился лишь тогда, когда началось голосование. Он посмотрел в сторону и встретил взгляд Алимджана — внимательный, понимающий, полный какой-то острой грусти.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ РАЗНЫМИ ДОРОГАМИ

1

Ашраф родился в одном из селений Агдашского района. Отец его был кузнецом. Казалось, и сын пойдёт по стопам отца. Прибегая из школы, Ашраф хватал со стола ломоть хлеба с сыром и вприпрыжку мчался к кузнице. Ещё в детстве он обладал недюжинной силой. Отец разрешил ему раздувать мехи, а иногда даже давал в руки кувалду. Ашраф бил по раскалённому металлу и с восторгом, словно заворожённый, смотрел, как разлетаются во все стороны яркие, быстрые искры. Он мог подолгу любоваться пламенем в кузнечной печи, живым, многоцветным, с восхищённым любопытством следил, как при встрече с огнём начинает светиться и словно вспухает прежде холодный, безжизненный кусок металла.

Он любил кузнечное дело. Но ещё больше любил рисовать. И кто знает, может быть, кузница влекла его так потому,

что давала возможность насладиться волшебно-таинственным сочетанием огня и полутьмы, бесконечно разнообразной игрой света и тени.

Отец прочил сына в кузнецы, радовался, что тот сменит его у наковальни, но Ашраф мечтал стать художником. В школе хвалили его рисунки, учитель рисования гордился своим учеником и предрекал большую будущность. Окончив школу, исполненный самых радужных надежд, Ашраф поехал в Баку и подал заявление в художественное училище.

В училище его не приняли.

Ашраф почесал в затылке, обругал себя за самонадеянность и отправился к знакомому инженеру, земляку, работавшему на одном из бакинских заводов. Посмеиваясь над собой, он рассказал ему о своей неудаче и попросил устроить на завод. В родное село Ашраф решил не возвращаться: стыдно было перед школьными друзьями, перед восторженным учителем рисования, возлагавшим на него такие надежды, и особенно перед отцом. Ведь он поступил вопреки его воле и чувствовал себя виноватым.

На заводе Ашраф получил специальность кузнеца, и нельзя сказать, что был недоволен своей судьбой. Но он не забросил и живописи. При заводском клубе был кружок, объединявший художников-самоучек, и Ашраф стал одним из аккуратнейших его посетителей. Руководитель кружка, старый художник, был строг и требователен; рассматривая рисунки Ашрафа, он ворчал:

— За эффектами гонитесь, юноша!.. Хотите приукрасить жизнь. А она и так прекрасна. Прекрасна в своей простоте. Учитесь видеть и передавать на холсте эту её простую, глубокую красоту; в этом высшее мастерство художника. Украшать жизнь эффектными мазками — это удел слепых, юноша!..

Когда Родина позвала молодёжь на целину, Ашраф откликнулся одним из первых. У него был трезвый, иронический ум, а сердце горячее, словно только что из кузнечной печи.

Общительный, острый на язык, спорый в работе, Ашраф быстро завоевал в совхозе всеобщее уважение. Следя за тем, как ловко взмахивает он молотом, обрушивая на металл точные, рассчитанные удары, многие удивлялись: неужели он ещё и художник