Читалка - Судьба (книга вторая)

она оказалась невыгодной. Но год нынче действительно тяжёлый, надо помогать один другому, кто чем может, держаться надо друг за друга. Случается в жизни, что и необычное надо принимать за обычай. Вот я вам расскажу небольшую историю.

Меред помолчал, наблюдая за настроением людей, и начал рассказывать одну из многочисленных легенд о Султане Союне и его мудром визире Мирали. Легенда сводилась к следующему.

Однажды Султан Союн и Мирали, объезжая селения, чтобы посмотреть, как живут люди, встретили собиравшую сухие кизяки девушку. Султан Союн спросил её, что она делает. Девушка ответила: «Собираю букет цветов». «Какие же это цветы, это кизяки!» — удивился Султан Союн. «Приходите вечером в гости — и вы увидите», — сказала девушка. Заинтересованный Султан Союн подумал, что девушка, вероятно, волшебница, и, едва дождавшись вечера, направился в гости к ней вместе с Мирали. «Где же твои цветы?» — спросил он девушку. Она кивнула на жарко горящий оджак: «Смотри! Там цветут самые лучшие в зимнюю пору цветы!»

Пристыженный Султан Союн не знал, что ответить, и только засопел, а Мирали засмеялся, оценив остроумие девушки. Между тем она поставила перед гостями чашку кислого молока, но не положила хлеба. Намекая на её недогадливость. Султан Союн сказал Мирзли: «Смотри, вида нет, а какая несравненная женщина!» Этим он хотел сказать, что девушка поступает не по обычаю.

Хозяйка кибитки ответила: «Умный гость на агил смотрит, а глупый — благодарственную молитву читает». Султан Союн не понял ответа и посмотрел на Ми-рали. Тот пояснил: «По тому занятию, за которым мы её застали, надо было догадаться, что ей нечем угощать гостей. Но если уж мы не догадались и пришли, то должны принимать за должное всё, что нам предлагают».

— Вот так, — сказал Меред, — когда пришла необходимость, Султан Союн и Мирали съели кислое молоко без хлеба. В этот трудный год нельзя оставлять дайхан без воды. По-моему, водный надел надо отвести всем. А чтобы всё было справедливо, люди, получившие за свои

делянки деньги, должны их вернуть.

— Мы вернём! — раздались голоса.

Всё до копейки вернём!

— Дожить бы только до урожая — вдвойне рассчитаемся!

Меред бросил свой посох на перемычку.

— Я своё мнение сказал! Как другие думают, я не знаю, но сам думаю именно так. Если не согласны дать воду дайханам, вот мой посох — выбирайте другого человека на моё место!

После некоторой заминки ещё трое мирабов бросили свои посохи рядом с посохом Мереда и выразили одобрение его словам.

Пятый символ власти над водой упал на землю, и старый мираб сердито сказал:

— Присоединяюсь!.. А вы — что молчите? Или у вас рты зашиты?

Так дайхане одержали свою первую крупную победу.

С весёлыми возгласами и добрыми пожеланиями люди быстро раскидали перемычку. Вода хлынула в расчищенное ложе канала. В ней, по обычаю, окунули мирабов.

На крепкий сук — острый топор

Стоустая молва быстро разнесла весть о событиях на водоразделе у Эгригузера, легендой окружив имя Берды. Если о нём кто-либо упоминал, сразу же слышалось многозначительное: «A-а, это тот парень, что убил Бекмурад-бая?» — и начинались новые подробности схватки на канале.

В устах каждого нового рассказчика события эти облекались всё в более драматическую форму, приобретали явно выраженный легендарный характер. Но люди верили всему. Не из-за своей излишней доверчивости, а просто потому, что хотелось верить, приятно было верить, что простой парень, бедняк, выступил так смело в защиту обездоленных и победил грозного Бекмурад-бая.

У молвы сто языков и одно глухое ухо: Бекмурад-бай не был убит. С тяжёлой раной он долго пролежал в марыйской больнице и поднялся более злым, чем прежде. Нутром хищника он почувствовал неизбежное наступление неотвратимого, и это неотвратимое вставало перед ним в первую очередь реальным, зримым образом Берды. С Берды надо было кончать, кончать любыми мерами!..

В городском доме Бекмурад-бая пахло жареным мясом и одеколоном. Сам хозяин сидел на краешке сундука, как старый

нахохлившийся сыч, а его жена — татарка Ханум — то и дело подбегала к окну. Она виновато косилась на мужа, словно от псе зависело то, что нужный человек запаздывает.

Но он пришёл. Не постучавшись, не спросив разрешения войти, на пороге появился высокий, удивительно тонкий в талии джигит в богатом белом тельпеке, расшитом чекмене, подпоясанном кушаком ручной работы, и красных хромовых сапогах. Его широкое светлое лицо было бесстрастно, словно высеченное из камня, глаза прятались в узких щёлочках век.

— Салам алейкум!

Бекмурад-бай неловко вобрал в рукав протянутую было для приветствия руку, почтительно и суетливо ответил:

— Валейкум вессалам! Добро пожаловать, наш хан! Всё наше уважение — вам, наш хан!

Подобострастно поздоровалась с гостем и Ханум,

С явно выраженными знаками внимания и уважения джигита проводили во внутреннюю комнату. Он сел на указанное ему почётное место.

— Позвольте, сапожки сниму! — суетилась Ханум.

Джигит сначала не понял, что от него хотят. Потом высокомерно протянул одну ногу и вторую, с удовольствием пошевелил пальцами в узорных носках. В цветочный аромат одеколона, щедро разбрызганного хозяйкой по пендинским, кошмам и текинским коврам, вплёлся едкий и терпкий запах пота. Бекмурад-бай пошевелил ноздрями.

Уткнув локоть в пуховую подушку, джигит пил дорогой душистый чай, оглядывал убранство комнаты. По временам в глазах его, неожиданно оказавшихся большими и очень выразительными, мелькало завистливое любопытство, но в общем-то он был довольно равнодушен к богатству Бекмурад-бая, к показной роскоши его дома.

За чаем появились изысканные кушанья, на которые была мастерица Ханум, сласти и фрукты. Гость вытащил из-за отворота чекменя новенький наган, мгновенье помедлил, оглядываясь вокруг, и сунул его под подушку, поближе к руке. Потом развязал свой нарядный кушак, небрежно кинул его на ковёр и потянулся к блюду с жареным цыплёнком.

После еды снова пили чай. Вытирая вспотевший лоб, джигит приподнял тельпек, открыв уложенные