с англичанином - тот по большей части не
отрывался от книги.
Юноша молча разглядывал спутников, вместе с ним
пересекавших пустыню. Теперь они были не похожи на тех, какими
были перед началом пути - тогда царила суета: крики, детский
плач и ржание коней сливались с возбужденными голосами купцов и
проводников.
А здесь, в пустыне, безмолвие нарушали лишь посвист
вечного ветра да скрип песка под ногами животных. Даже
проводники хранили молчание.
- Я много раз пересекал эти пески, - сказал как-то ночью
один погонщик другому. - Но пустыня так велика и необозрима,
что и сам поневоле почувствуешь себя песчинкой. А песчинка нема
и безгласна.
Сантьяго понял, о чем говорил погонщик, хотя попал в
пустыню впервые. Он и сам, глядя на море или в огонь, часами
мог не произносить ни слова, ни о чем не думая и как бы
растворяясь в безмерной силе стихий.
"Я учился у овец, учился у хрусталя, - думал он. -
Теперь меня будет учить пустыня. Она кажется мне самой древней
и самой мудрой из всего, что я видел прежде".
А ветер здесь не стихал ни на миг, и Сантьяго вспомнил,
как ощутил его дуновение, стоя на башне в Тарифе. Должно быть,
тот же самый ветер слегка ерошил шерсть его овец, бродивших по
пастбищам Андалусии в поисках корма и воды.
"Теперь они уж больше не мои, -- думал он без особенной
грусти. - Забыли меня, наверно, привыкли к новому пастуху. Ну
и хорошо. Овцы, как и каждый, кто странствует с места на место,
знают, что разлуки неизбежны"
.
Тут ему вспомнилась дочка суконщика - должно быть, она
уже вышла замуж. За кого? Может, за продавца кукурузы? Или за
пастуха, который тоже умеет читать и рассказывать невероятные
истории - Сантьяго не один такой. То, что он почему-то был в
этом уверен, произвело на юношу сильное впечатление: может, и
он овладел Всеобщим Языком и знает теперь настоящее и прошлое
всех на свете? "Предчувствие" - так называла этот дар его
мать. Теперь он понимал, что это -- быстрое погружение души во
вселенский поток жизни, в котором судьбы всех людей связаны
между собой. Нам дано знать все, ибо все уже записано.
- Мактуб, - промолвил юноша, вспомнив Торговца
Хрусталем.
Пустыня песчаная иногда вдруг становилась пустыней
каменной. Если караван оказывался перед валуном, он его огибал,
а если перед целой россыпью камней - шел в обход. Если песок
был таким рыхлым и мелким, что копыта верблюдов увязали в нем,
- искали другой путь. Иногда шли по соли - значит, на этом
месте было когда-то озеро, - и вьючные животные жалобно ржали.
Погонщики спешивались, оглаживали их и успокаивали, потом
взваливали кладь себе на плечи, переносили ее через
предательский отрезок пути и вновь навьючивали верблюдов и
лошадей. Если же проводник заболевал или умирал, товарищи его
бросали жребий: кто поведет его верблюдов.
Все это происходило по одной-единственной причине: как бы
ни кружил караван, сколько бы раз ни менял он направление, к
цели он двигался неуклонно. Одолев препоны, снова
шел на
звезду, указывавшую, где расположен оазис. Увидев, как блещет
она в утреннем небе, люди знали: она ведет их туда, где они
найдут прохладу, воду, пальмы, женщин. Один только англичанин
не замечал этого, потому что почти не отрывался от книги.
Сантьяго в первые дни тоже пытался читать. Однако потом
понял, что куда интересней смотреть по сторонам и слушать шум
ветра. Он научился понимать своего верблюда, привязался к нему,
а потом и вовсе выбросил книгу. Это лишняя тяжесть, понял он,
хоть ему и казалось по-прежнему, что каждый раз, как откроет он
книгу, в ней отыщется что-нибудь интересное.
Мало-помалу он сдружился с погонщиком, державшимся рядом с
ним. Вечерами, когда останавливались на привал и разводили
костры, Сантьяго рассказывал ему всякие случаи из своей
пастушеской жизни.
А однажды погонщик начал говорить о себе.
- Я жил в деревушке неподалеку от Эль-Кайрума. Был у меня
дом и сад, были дети, и я согласен был жить так до самой
смерти. Однажды, когда урожай был особенно хорош, мы на
вырученные за него деньги всей семьей отправились в Мекку -
так я выполнил свой долг верующего и теперь уж мог умереть с
чистой совестью. Я всем был доволен.
Но вот задрожала земля, Нил вышел из берегов. То, что -
казалось мне раньше - ко мне отношения не имеет, теперь
коснулось и меня. Соседи опасались, как бы разлив не смыл их
оливковые деревья, жена тревожилась за детей. Я с ужасом
смотрел, как погибает все нажитое и достигнутое.
