Читалка - Черемша

туесок в чулан, а то он нам покоя не даст.

Гошак отнёс туесок куда приказано, а когда вернулся, грач уже смирно сидел на спинке кровати, цепко обхватив когтями железный прут. Он дважды каркнул на Гошку, сердито и шумно шелестя крыльями.

— Ругает тебя, — сказал Денисов. — Зачем, дескать, сладкого лишил. Но вообще ты ему понравился, потому он и торчит здесь. Любит на людях всякие блестящие штучки, вот как на твоей форме. Только сам-то ты, я гляжу, не шибко этим довольный. Верно говорю?

— Ага, — признался Гошка. — Не по нутру мне эта служба.

— Да уж я удивился. Лошадей больных выходил, воевал за них, а потом взял да и бросил. В безлошадники подался. На форму, что ли, польстился?

— Так ведь повышение определили… И опять же оклад жалования.

— Напрасно поспешил. Дело своё надо прежде любить, а уж всё остальное потом. Теперь, как я понимаю, хочешь задний ход отрабатывать? Ты комсомолец?

— Не принимают… — буркнул Гошка.

— Это почему же?

— Да Стёпка-киномеханик супротив идёт. Сперва, дескать, на общество поработай, потом поглядим. А какое там общество? Зелёная пацанва, сопливые заморыши. Чего это ради я на них должен работать?

Неутихшая обида подступила к сердцу: Гошка вспомнил, как на днях шкилетистый Стёпка принародно пытался оголить его, снять новенькую ненадёванную форму, которую Гошка целое утро утюжил через мокрое полотенце. Ведь с умыслом старался, дескать, и форма твоя — тряпьё, и часы наградные — побрякушка. Вот захотим — и землю будешь носом пахать.

— Изгиляться надумали! — Гошка в сердцах стукнул кулаком по деревянному столику, да так, что подпрыгнули, зазвенели лекарственные пузырьки.

Каряга-грач тоже подпрыгнул с испугу, боком засеменил по железной дужке, подальше к избяной стене. Оттуда несколько раз прокаркал, недовольно разевая клюв и показывая Гошке острый язык.

— Вишь — не одобряет, — посмеиваясь, покачал головой парторг. — Терпеть не может крикливых да нервных. Эх ты, Полторанин! Шишка пареная, нешелушёная! Коли в комсомол

собираешься, так знать должен: там на первом месте — интересу общественные, а свои личные — на втором. Понял?

— Это как же так? — искренне удивился Гошка. Он уважал парторга Денисова, знал, что его уважают другие. Но ведь то, что он говорил, было сплошным "перевёртышем", никуда и ни во что не влезавшим! — Ежели я делаю всё для других, то кто же — для меня?

— А вот они самые — все другие. Ты для них, они — для тебя. И не только Степан со своими комсомольцами, но и вся наша страна социалистическая. "Социалис" это слово и означает "общественный". Потому что люди иначе жить не могут, понимаешь?

Кое-что Гошка, конечно, понимал — слава богу, не маленький. Шесть школьных классов осилил, в газетах, книгах как-нибудь разбирался. Слышал об этом много раз, да вот не задумывался, как-то случая такого не подходило. Живут люди — значит, правильно живут. Сообща все делают — а как же иначе? Я тебе, к примеру, беличью шкурку добыл, ты, будь добр, выкладывай ту же самую пачку патронов, тобой изготовленную. Я тебе, ты — мне, по двойному интересу, всё здесь понятно. А это, выходит, только на совести держится?

— На сознательности, — уточнил Денисов. — На равноправии людей, на уважении друг друга.

— А куда жуликов деть? — спросил Гошка. — Или там подлецов всяких? Я на него работаю, жизнь ему хорошую создаю, он в ответ красиво улыбается, а сам под полой мне фигу показывает. Как тут быть, товарищ Денисов?

— Очень просто: перевоспитывать, переделывать в хороших людей. А которые не поддаются, выводить их чемерицей, мухомором, как постельных блох. Время наступило такое, время человеческого равенства и справедливости. Законы тайги кончились, Полторанин. И ежели ещё в чём-то они держатся в Кержацкой пади, то скоро им тоже придёт конец. Все люди должны жить хорошо — вот что главное. А для этого каждый должен и первую очередь работать на общество, жить общественным делом.

— Мудрено… — опять задумался Гошка. — Му никак не доходит до меня! Может, конечно, умом-то я это домаракую,

а вот душой… Вряд ли пойму. Душа у меня всё ж таки кержацкая, таёжная.

— Напрасно на себя наговариваешь! Ведь именно ты, Полторанин, взялся за больных лошадей — за безнадёжное и опасное дело. А вот это как раз и был общественный благородный поступок. Так что душа твоя всё правильно понимает. Ну а умом, верно говоришь: надо тебе ещё дозреть. Жизнь подскажет, а ещё лучше, если учиться дальше пойдёшь. Вот это я тебе советую.

— В армии на командира выучусь. Дед одобряет, — сказал Гошка.

— А что — вполне может быть. Такие парни, как ты, очень нужны Красной Армии.

Каряга-грач, освоившись, перелетел на стол и стал долбить медную пуговицу на обшлаге гимнастёрки. Гошка поднялся, осторожно взял и пересадил птицу на кровать.

— Так я, пожалуй, пойду, товарищ Денисов. Мне теперича всё понятно…

— Погоди, погоди! — рассмеялся Денисов. — Ишь ты, непоседливый какой! У меня к тебе ещё одни вопрос имеется. Да ты сядь.

Присаживаясь, Гошка с сожалением подумал, что вот сейчас-то парторг, наверно, и примется "снимать с него стружку". Не удалось отвертеться. Сдержанно сказал:

— Я — пожалуйста. С нашим удовольствием…

— Говорят, Полторанин, ты награду получил?

— Получил. Часы серебряные марки "Омега". Вот они. За спасение лошадей. Согласно приказу.

— Ну?

— Что — ну? — Гошка обеспокоенно поёжился: что-то уж больно прищуренный, колючий взгляд у парторга. Подумав, с некоторым смущением сказал: — Ну и ещё… Вы, что ли, лошадь имеете в виду? Так она на Зимовье у деда осталась. Товарищ Шилов сказал: "В благодарность за старание". Но нам она не нужна, дед не хочет. Вот подкормим её — и вернём. Зачем нам государственная лошадь?

— В благодарность, говоришь? — неопределённо усмехнулся Денисов. Сел на лавке, закурил. — Уж очень, я гляжу, любит тебя товарищ Шилов! Хотя, конечно, ты большое дело сделал, но уж слишком щедрая любовь! А?

— Какой там любит? — Гошка неприязненно поморщился. — Вчера вон крик поднял, куда там! Разгильдяй и всё прочее. А я при чём? Сам капиталист,