Читалка - У подножия старого замка

только русская речь, из вокзальных репродукторов неслись мелодии советских песен. Мелькали зеленые мундиры советских пограничников. Самого города не было видно. Он лишь угадывался далеко за шоссе, обсаженном двумя рядами высоких тополей.

Ирена вернулась на вокзал. Купить билет до Вязьмы оказалось делом не простым, около билетных касс выстроились огромные очереди. Люди терпеливо ждали.

Это были не военные, — те получали билеты через военного коменданта, — это был простой гражданский люд, который раскидала война. Теперь они возвращались в родные места. Несмотря на усталость, они шутили, охотно и обстоятельно отвечали на вопросы, наперебой советовали Ирене, как лучше и быстрее добраться до Приокска.

На вокзале Ирена встретила и нескольких своих соотечественников, ожидавших поезда в Польшу. Ирена обрадовалась им. Но некоторые поляки, узнав, что она приехала насовсем в Советский Союз, враждебно посмотрели на нее. Особенно зол был тощий поляк в полувоенном френче и толстых роговых очках на длинном птичьем носу. Кривя тонкие губы, он уговаривал Ирену:

— Что вы делаете, пани? Вы сошли с ума! Вы не знаете, куда вы едете. Там, — он показал рукой на восток, — голод, грязь, нищета и лагеря. Да, да, лагеря! И они ждут таких наивных женщин, как вы, пани…

— За что же меня туда сажать? — недоверчиво спросила Ирена.

— Вы не знаете русских, а я знаю, — продолжал ворчать поляк. — Почти пять лет прожил в России.

— Значит, вы приехали сюда еще до войны?

— Да, в начале сорок первого.

— И вы можете так плохо говорить о народе, который приютил вас в самое страшное для нашей родины время? — возмутилась Ирена. — Как вам не стыдно!

— Поверьте, пани, я старый тертый калач, многое перевидал на своем веку и мне вас просто жаль, — вкрадчиво сказал он. — Вы молоды и красивы, пропадете у этих варваров. Будете ходить в лаптях или в грубых подшитых валенках. Ух, дябли бы их взели! — ругался лысый.

Ирена, испытывая к нему гадливое чувство, резко сказала:

— Слушать вас

противно! Видно, не дали вам русские открыть собственный ресторанчик или лавочку, вот и ругаете их, спешите в Польшу за наживой, наверстать упущенное. Не надейтесь! В Польше теперь такие, как вы, не нужны.

— Ого! А вас, оказывается, уже сагитировали, — криво ухмыльнулся лысый. — Но хотел бы я посмотреть на вас через год-другой. Тогда вы по-другому запоете…

Он повел глазами вокруг, ища поддержки у соотечественников. Но те молчали, потупив глаза.

Поезд на Москву для гражданских подали только на десятые сутки. Все эти дни Ирена спала, ела прямо в зале ожидания, устроившись на одной из скамеек, как и другие пассажиры. Попав, наконец, в вагон, Ирена, измученная, крепко уснула.

Проснулась, когда садилось солнце. Поезд шел полным ходом на восток, увозя ее все дальше от границы. Ирена высунулась из окна и подставила лицо встречному упругому ветру. Он трепал волосы, раздувал рукава светлой блузки, обдавал паровозной гарью, но Ирена ничего не замечала и с жадным любопытством смотрела на плывущую за окном землю. Мимо проносились беленые хаты белорусских деревень, одинокие избы на косогорах, реки и речушки. Ирена видела радужные блики в окнах хат, вьющиеся кудели дымков из труб, колодезные журавли. На вокзалах больших и малых городов Ирена видела бесчисленное множество людей. Казалось, что вся Россия в те дни торопливо куда-то ехала.

Ирена удивлялась гигантским расстояниям от деревень до городов, когда перед глазами часами не было ни одного домика, только лес, сплошной и таинственный, похожий на их Лидзбарские леса, или поля, широкие и неоглядные, с прожилками проселочных дорог.

На третьи сутки поезд прибыл в Смоленск. В распоряжении пассажиров было два часа.

Ирена вышла на перрон и направилась к привокзальному рынку. Покупая топленое молоко, разговорилась с пожилой словоохотливой крестьянкой. Она была рослой, полной, с добрыми синими глазами. Окинув Ирену из-под низко опущенного на лоб платка пытливым взглядом, женщина спросила:

— Может, еще огурчиков малосольных

возьмешь, а? Бери, дешево отдам. Хочется, небось?

— Спасибо, пани, не надо, — ответила Ирена и покраснела. Кивнув головой в сторону землянок, видневшихся невдалеке от рынка, путая русские и польские слова, сказала участливо: — Сильно, видать, утерпяло ваше място за войну, если люде до сих пор живут в таких домках.

— Ой, сильно, дочка, сильно, — ответила женщина, и голос ее дрогнул. — Немец тут страсть как лютовал. Натерпелись, не приведи, господи!

— И у нас тэж так, — вздохнула Ирена.

— А ты откуда будешь? Разговор у тебя вроде не нашенский, чудной…

— Я из Польши, — улыбнулась Ирена.

— Полячка, значит. Слыхала я про поляков-то. Тоже намаялись под фашистами не хуже нашего. Куда же ты путь держишь?

— В Приокск еду…

— Значит, соседями будем. Была я в Приокске. Давно, правда. Город ничего. Меньше нашего Смоленска, но ничего. Ну-ка, возьми огурчиков, ешь на здоровье. Денег не надо…

— Спасибо, пани!

Около поезда Ирена увидела толпу людей, услышала музыку. Спросила у проводницы:

— Что там?

— А ничего! — засмеялась она. — Пляшут.

На перроне, окруженный плотным кольцом высыпавших из вагонов пассажиров, плясал паренек лет пятнадцати. Босоногий, худой, с пышным смоляным чубом, упавшим на глаза, в длинной полосатой рубахе поверх обшарпанных штанов, паренек самозабвенно выплясывал под звуки гармошки. Он кружился, словно юла, приседал, взбивая голыми пятками пыль, хлопал в ладоши и гикал так, что вскоре, не выдержав, к нему присоединились еще несколько плясунов. Только звук станционного колокола, давший сигнал к отправлению, прервал это веселье.

Чем дальше поезд увозил Ирену в глубь России, тем ясней и отчетливей доходило до ее сознания горе и подвиг пока не знакомого ей русского народа. Того самого народа, который в единоборстве с коварными фашистскими захватчиками выстоял и победил, того народа, который спас и ее от кошмара долгой оккупации и освободил ее родину.

В доме под кленами

От Вязьмы до Приокска Ирена добиралась пригородным