Читалка - У подножия старого замка

.

— Ольшинская? — процедил он, скользнув холодным взглядом по съежившейся от страха фигурке Ирены. Потом заглянул в лежавший перед ним список. — Шестнадцать лет?

— Нет еще…

— Что умеешь делать?

Ирена чуть заметно пожала плечами.

— Пойдешь работать на фабрику дождевиков. Вот бумага, передашь шефу. Все!

Ирена взяла направление и выбежала на залитую солнцем улицу.

Теперь Ирена виделась с Лелей редко. Граевская работала в шляпной мастерской, Ирена клеила дождевики на фабрике, которая только что открылась в их школе.

В бывшем актовом зале стояло сорок столов. Над ними в тусклом свете электрических запыленных лампочек, висевших под высоченным потолком, склонилось сорок женщин и девушек. Взмах кистей с клеем, стук тяжелых прессовальных молотков — и прорезиненная ткань склеена и разглажена. Воздух пропитан едким запахом клея и бензина, с непривычки тошнит и кружится голова. То и дело слышится резкое покрикивание и ругань надзирательниц.

Ирена уставала до изнеможения. Уже к обеду у нее ныла спина, болели руки. Возвращалась домой поздно, голодная, безучастная ко всему. Проглотив кусок вязкого, как глина, хлеба, ложилась в постель и мгновенно засыпала. А утром все начиналось сначала.

В начале декабря, кладя в печку последний кусок торфа, мать пробормотала:

— У нас нет больше топлива.

Было воскресенье. Ирена не работала. Они с братом молча оделись, взяли веревку, санки и ушли в лес за хворостом. Хворосту под снегом много, надо только выбрать ветки потолще, чтобы хватило на неделю. Но хворост не торф, долго тепла не держит. Затрещит, взовьется жарким пламенем и нет его. К вечеру кухня так остывала, что на подоконниках пушистой бахромой проступал иней, а в водопроводных трубах замерзала вода. Юзефу приходилось отогревать их паяльной лампой. Раньше Ирена любила зиму. Они с Лелей, бывало, подолгу катались на санках с холма старого замка, бегали на коньках по замерзшей Дзялдувке, лепили снежную бабу и хохотали, ловя ртом снежинки. Теперь же зима —

горе. Голод и холод, страшные и порознь, объединились.

Кое-как дождались весны. Выглянуло солнышко. Обогрело людей и землю. Проснулась, сбросила лед и заторопилась к далекой Висле Дзялдувка. Проклюнулась трава, на деревьях набухли острия почек.

За зиму Халина и Ядвига так ослабли, что разучились ходить. Глядя на них, Ирена сказала матери:

— Мамо, девочек надо выпроваживать днем во двор, на солнышко, а то они у нас совсем зачахнут.

— Ладно, — согласилась мать. — Боюсь только, их будут обижать дети соседа фольксдейча Краузе.

— А вы идите с девочками к старому замку. Там тихо, и немцы туда заглядывают редко. Вам тоже надо подышать свежим воздухом.

— Хорошо, дочка. А то и вправду без свежего воздуха плохо. Может, и ты пойдешь с нами, сынок?

— Нет, мамо. Провожу Ирку на работу и пойду к ребятам. У нас дело есть, — ответил Юзеф.

Юзеф теперь часто провожает сестру. За эту зиму Ирена изменилась и повзрослела. Она собирает свои светлые пушистые волосы в большой пучок и кажется от этого выше и строже. Ее тонкая фигурка потеряла прежнюю угловатость, стала стройной и гибкой. Юзеф заметил, что парни при встрече с его сестрой странно на нее заглядываются, стараются заговорить, пристально смотрят в глаза. Юзефу это не нравится.

А сестра будто ничего не замечает. «Не поймешь этих девчонок, — думал Юзеф. — Только что бегала, играла в прятки, визжала, когда ее дергали за косу. А теперь будто подменили. Не та Ирка стала». Он приметил, что сестре перестал нравиться даже Болек Танский, тот самый холеный барчук, к которому она была неравнодушна еще в школе. Болек теперь часто крутится около их дома. А как-то раз дождался Ирену, остановил ее и долго о чем-то просил. Но Ирка только отмахнулась от Болека и убежала в дом.

Юзеф случайно подслушал разговор сестры с Лелькой Граевской.

— Болек Танский не сбежал вместе с отцом только из-за тебя, — смеясь, говорила Лелька. — Я слышала, что он живет у какой-то дальней родственницы и сохнет по тебе. Раньше ты его считала

самым красивым, а сейчас даже говорить с ним не хочешь.

— Оставь, Леля! Сразу видно, что у тебя нет других забот, — ответила сердито Ирена. — Мне не до Болека. Пять ртов надо накормить. Я так устаю. А ты — о Болеке…

Стефан

На улице Святой Катерины, недалеко от дома Ольшинских, немцы открыли большую пекарню. Работали в ней местные и приезжие поляки. Среди них был парень из ближней деревни Казаннице, высокого роста, плечистый, светловолосый, улыбчивый. Но улыбка его была лакейски-угодливая, она портила его полное и румяное лицо. Жидкие волосы он зачесывал набок и мазал жиром, чтобы они лучше лежали и прикрывали большую розовую лысину. Его маленькие быстрые глазки бегали по сторонам и никогда не смотрели на собеседника прямо.

Ирена встретилась с этим парнем на улице. Ни с того, ни с сего он снял кепку, низко поклонился и сказал:

— День добрый, паненко!

— День добрый, — нехотя ответила Ирена, проходя мимо.

С тех пор каждый раз, возвращаясь с работы, она встречала его на перекрестке улиц и слышала: «День добрый, паненко!»

Однажды, завидев пекаря, Ирена перешла на другую сторону улицы, чтобы затеряться среди прохожих. Но парень догнал ее и пошел рядом. Она слышала его дыхание и торопливые шаги. Некоторое время он молчал, а потом спросил:

— Почему вы меня избегаете, паненко?

— Идите своей дорогой, — тихо, но решительно попросила Ирена и ускорила шаг.

Парень тоже пошел быстрее.

— А, может, у нас с вами одна дорога, паненко?

— Не думаю!

— Неужели не нравлюсь? Не в вашем вкусе?

— Нет! И потом, как вам не стыдно преследовать незнакомую девушку?

— Понравились, потому и хожу за вами. Не сердитесь, давайте лучше познакомимся. Меня зовут Стефан. А вас?

Он был назойлив и упрям. Утром и вечером поджидал ее то около фабрики, то появлялся неожиданно на рынке, то вырастал, как из-под земли, возле дома. Девчата на фабрике уже приметили Стефана и, увидев его в окно, кричали шутя:

— Ирка, твой жених пришел! Кончай работу, домой