Читалка - Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

.

— Ты сейчас в Южном работаешь, я знаю. Это хорошо. Будешь чаще печататься — издательство под боком, — сказал Саша. — А я там редко бываю, всё больше у себя публикуюсь. Вот, посмотри, — и выдернул из подшивки газету со своими стихами…

Журналисты довольно часто пишут стихи. Этому есть своё объяснение, которое я однажды вычитал у одного профессора-литературоведа. Специфика газеты такова, объяснял профессор, что из нескольких сотен тысяч слов живого русского языка при написании статей используется лишь малая часть — тысяч пять-семь. Стихи помогают журналисту не увязнуть в языковых штампах.

Думаю, дело не только в этом. Саша искал в стихах возможность выразить то, о чём в газете вспоминают крайне редко. Писал о любви, о детстве, о природе… О смерти он не писал. Она сама написала его имя в конце "нулевых" — на скромном надгробье в окрестностях Корсакова…

С Валерой Балюком^[4] я познакомился в местах, гораздо менее отдалённых от Москвы, чем Южно-Сахалинск. Дело было в Рязани.

В 78-м мы с Генкой Давыдовым рванули из Москвы на родину Есенина — в село Константиново. Поехали его дом-музей посмотреть, себя показать. Но, как оно обычно и бывает в жизни выпивших романтиков, до места не добрались — застряли в Рязани.

— Где-то вон там Валера Балюк живёт, можно к нему в гости зайти, — сказал Гена, и показал от вокзала то ли на юго-восток, то ли на северо-запад. —

— Адрес помнишь?

— Частично, — отвечал Гена. — Улицу — помню, дом тоже помню, а квартиру — забыл! Да мы его и так найдём. Валеру в Рязани любая собака знает!

Генкина забывчивость, простительная после трехдневного застолья, грозила вылиться в затяжное путешествие по чужим квартирам большого девятиэтажного дома на шесть подъездов. Однако нас это не остановило.

— Нам всего-то и надо — двести шестнадцать раз на звонок нажать, — бодро сказал Генка. — И за одной из дверей мы обязательно найдём Балюка. Если только он не спит, конечно…

Мы приступили к поискам.

В первом подъезде нас

пару раз приняли за слесарей-сантехников, один раз — за каких-то Васю с Колей, а раза четыре посоветовали через глазок спросить Валеру у соседей. Квартир шесть или восемь вообще не отозвались на звонки: вероятно, жильцы были на работе.

— Что-то люди здесь какие-то невежливые, — заметил Гена, выходя из подъезда. — Могли бы и дома посидеть. Представляю, как Есенин мучился!

Мы перешли в следующий подъезд. И здесь нам сразу же повезло. Первая же потревоженная нами квартира встретила нас как родных. Дверь открыл бравый молодец в милицейской форме с погонами лейтенанта. Вид у молодца был такой, словно бы он только что повязал крупного авторитета.

— Товарища ищете? — спросил молодец. — Что, просто знакомого? Да он ещё и поэт? Понятно! А документы у вас есть?

Мы достали свои документы. Молодец их внимательно просмотрел. Сличил наши фотографии в студенческих билетах с оригиналами. Зачем-то царапнул ногтем подпись ректора Пименова. И огласил приговор:

— "Липа"!

— Какая липа? — спросили мы хором.

— Обыкновенная "липа", какая же ещё? — отвечал в форме. — Нет в Москве такого писателя Пименова! Прокофьев — есть, Полевой — тоже есть, он про лётчика книжку написал. А про Пименова я ничего не слышал.

Добрый молодец нас разыгрывал, это понятно. Небось, только что окончил академию МВД, ещё погоны как следует не обмыл, море энтузиазма. Вот и решил пошутить. И пошутил, да так натурально, что до города Вологды нам стало рукой подать.

— Да как же? Есть Пименов! В Москве живёт, — загорячился Гена. — Только он не писатель, а драматург.

— Ага! Уже драматург появился. Так, так! — в глазах у молодца заблестел охотничий азарт. — И чем же он занимается?

— Пьесы пишет! — отчаянно крикнул Генка.

И здесь, как в классическом водевиле, открылась дверь напротив, и появился заспанный Валера Балюк. Увидев нас в компании с милиционером, он сразу же сообразил, что отпираться бесполезно и надо признаваться во всём. В том числе и в связях с Литературным институтом

.

— Юра, этих ребят сажать не надо. Это хорошие ребята, — сказал Балюк, здороваясь с молодцем. — Это Геннадий Давыдов, писатель, — Валера пожал Генке руку. — А это, — он повернулся ко мне, — кажется, тоже писатель… или поэт. А может, и драматург…

— Пименов, что ли? — спросил молодец и, не выдержав, рассмеялся.

Розыгрыш закончился в нашу пользу. Вологда была посрамлена. Мы сунули в карманы студенческие билеты и отправились с Балюком в магазин. Уехали мы из Рязани через два дня на третий.

У Генки Давыдова определённо был нюх на романтиков. Лет через пять, встретив Балюка на Сахалине, я этому не удивился. Хотя романтика из Валеры, как мне тогда показалось, улетучилась ещё в Рязани. На Сахалин Балюк приехал каким-то озабоченным. Возможно, здесь примешивалось что-то личное, не берусь об этом судить.

Выпить Балюк любил, здесь он мало чем отличался от остальных. Однако, выпив, становился не по таланту шумным. В компании Валеру старались не приглашать: общий стол мог завершиться скандалом. Драк не помню, а выяснять отношения Валера любил: то буква Р в произношении Тоболяка ему не понравится, то стихи С. Лабутина он к произведениям категории "Г" отнесёт…

Одно время Балюк увлёкся прозой — написал несколько рассказиков о похождениях Бармалея в эпоху гласности и перестройки. Бармалей был довольно смешным, местами по-пролетарски прямым и даже грубоватым. Впрочем, больших гонораров Бармалей своему создателю не принёс и тихо увял после нескольких публикаций.

Из Литинститута Валеру отчислили в первом же семестре (он поступил вместе с Генкой). Позже, став членом СП, решил поднять уровень образования и подался на Высшие литературные курсы, но и там продержался всего год и вернулся в Южный.

А дальше всё пошло в темпе хмельного вальса. Чем чаще Валера выпивал, тем хуже становились его стихи. Талант разваливался быстрей, чем Советский Союз после Беловежской пущи…

В лучший мир Валера Балюк отошёл всего в сорок лет. Пара тоненьких сборников — вот и всё, что