Читалка - Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

. Договорились до того, что назвали повесть политически незрелой вещью, а автора обвинили в сознательном сгущении красок. О публикации, понятно, и речи быть не могло. Тогда же, на семинаре, и прозвучала из уст Б. Репина сакраментальная фраза: "Повесть? Чевгуна? Напечатать? Только через мой труп!" Тогда это прозвучало с большим эффектом.

Досталось на семинаре и молодому поэту В. Семенчику, приехавшему после Минского университета на Сахалин — работать в областной газете. Стихи у Володи были свежие и талантливые, однако автору всыпали по первое число. Не иначе как "мэтры" действовали согласно фразе, приписываемой А. Твардовскому: "Молодых надо топить, как слепых котят!"

Семинар мне памятен тем, что я познакомился с прозаиком А. Тоболяком. Он был в числе немногих, кто хорошо отозвался о моей повести.

— Главное, не бери в голову, — сказал мне Тоболяк в кулуарах. — Хорошую прозу пробивать всегда тяжело. Думаю, годика через три-четыре её всё равно напечатают.

Так оно и получилось: в 88-м повесть была опубликована в альманахе "Сахалин", причём безо всякого криминала. Началась перестройка, и надобность в трупе поэта Репина отпала сама собой. Да издательство в этом и не нуждалось.

…Полтора года я промывал целлюлозу и отдыхал от Куйбышева. А потом снова потянуло в газету. В конце августа на север острова отправился очередной писательский десант: поэт А. Тарасов, прозаики А. Тоболяк и О. Кузнецов, редактор Сахалинского книжного издательства А. Смирнов. Накануне отъезда я попросил Тоболяка узнать там, на севере, о вакансиях в газетах.

Из поездки Тоболяк вернулся навеселе и с хорошей новостью:

— Есть вакансия! В Ногликах. И общежитие дадут. Так что, Сережа, увольняйся из рабочего класса — и на поезд. Я там оставил отрывок из повести, обещали опубликовать. Не забудь спросить у редактора насчёт гонорара!..

2.

Однажды в книге очерков американского писателя и журналиста П. Вайля "Карта Родины" я прочитал такие строки:

"Когда в свой последний

день на Сахалине я смотрел с вершины горы Три Брата на два моря, на таёжные сопки, на заливы с марсианскими именами Уркт, Помрь, Тронт, вдруг испытал резкое и явственное чувство горя, внезапно осознав, что никогда в жизни больше не увижу этой земли, где расстояние меряют часами, а время — навигациями и путинами. Такое не выбирают. Сюда не приезжают — здесь оказываются. Оха — это предписание. Ноглики — это судьба".

В Ноглики я приехал в сентябре 84-го. На вокзале меня встретил парень лет тридцати с капризным лицом и какими-то мыльными глазами.

— Это вы — журналист? — спросил парень. — Вон машина, садитесь.

"Хлебну же я горя с таким редактором!" — подумалось мне. На моё счастье, к газете мыльноглазый не имел никакого отношения. Оказалось, это был первый секретарь Ногликского райкома комсомола. Фамилию его я запамятовал по одной простой причине: к тому времени я успел выйти из комсомола по возрасту, и не было мне уже никакого дела до комсомольских секретарей.

Пока ехали до редакции, секретарь не проронил ни слова. Привёз, дождался, пока я выйду с вещами из машины, хлопнул дверцей и укатил поднимать молодёжь на борьбу за светлое будущее. А я пошёл знакомиться с редакцией.

Редактором газеты "Знамя труда" был В. Комаричев. В Ноглики он приехал из Воронежа, да так и остался здесь на много лет.

— У нас есть о чём писать, — бодро начал редактор, едва поздоровавшись. — Здесь и рыбаки, и буровики, и нефтяники… Да вот же, кстати, на площади Монги очередную скважину бурить закончили. Не сегодня, завтра из неё нефть пойдёт. Вот вам и тема для первого репортажа!

Передал мне Комаричев отдел промышленности вместе с мебелью, посадил в редакционную машину и отвёз на край посёлка — в рабочее общежитие, окружённое пихтами. Я разобрал чемодан, закурил, подошёл к окну. Передо мной расстилалась сахалинская марь — заболоченная равнина, усыпанная невзрачным кустарником. На горизонте марь обрывалась тёмной полоской леса.

Не знаю, почему, но я вдруг ясно почувствовал,

что в Ногликах задержусь надолго.

Дня через два я уже сидел в рабочем поезде и ехал по старой японской узкоколейке в сторону посёлка Вал — на площадь Монги за репортажем. Моими провожатыми были двое: инженер В. Куприянов и мастер участка Е. Самарский.

— Повезло тебе, журналист: к первой нефти едешь! Такое не забывается, — говорил Куприянов, ловко раскладывая карты, которыми мы баловались в долгой дороге: шестьдесят километров до Вала поезд тащился часов пять.

— Нефть — ископаемое капризное. Скважина может уже нынче ночью начать фонтанировать. А может и не начать. Но это уже не от буровиков зависит. Мы своё дело сделали, — добавлял Самарский.

— Хорошо, если бы ударила, — вслух мечтал я, мысленно уже представляя себе начало репортажа.

— Это для вас, журналистов, хорошо. А для нас это одна морока, — вредничал мастер. — Пробы — возьми, дебит — замерь, начальству — доложи… Да ещё за народом присмотри, чтобы лишнего с радости не принял.

На площади Монги мне понравилось буквально всё: и буровые вышки, и финские домики для рабочих, и нефтяные станки-качалки, отдалённо напоминавшие колодезный журавель. Даже марь с её скупой растительностью, низкое серое небо и дороги с колеёй, в которой вязли вездеходы, были по-своему романтичны. А когда буровики заварили чай по-северному — прямо в эмалированных кружках, мне вообще захотелось отсюда никогда не уезжать.

Мастеру Самарскому явно везло: нефть в честь приезжего корреспондента фонтанировать не спешила. Напрасно мы с Куприяновым всю ночь бегали к скважине: долгожданный фонтан в небо так и не ударил. Буровики пили чай с коньяком и травили байки. Часть из них я позже использовал в материале, а часть благополучно забыл.

Через три дня в газете "Знамя труда" появился мой репортаж "Под нами — нефть". Поскольку я размахнулся на три полосы, печатать материал пришлось в двух номерах. В конце недели на редакционной планерке его отметили как лучший. Окрылённый, я тут же передал репортаж на областное радио. А