Читалка - Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

Новодворская, предрекая скорый конец "этим коммунякам". По-питерски интеллигентно сдавал колыбель революции иностранному капиталу мэр-демократ Собчак.

Стало вдруг модным выходить из КПСС. Подал пример Ельцин, а дальше пошло и поехало. В редакции газеты "Знамя труда" новомодное течение поддержала Кравченко — та самая, которая ещё совсем недавно требовала от Комаричева партийной оценки газетных материалов. Положила билет на стол и тут же от него открестилась. Партийная принципиальность ушла, прихватив с собой обязанность платить членские взносы.

В зимнюю путину я пошёл со знакомой мне третьей бригадой. Жени Буркова уже не было — подался тралмастером в Атлантику ловить ставриду. Бригадиром стал Каманин. Пришёл новичок — Сашка Бендус, капитан самоходной баржи. Летом он перевозил грузы для буровиков на площадь Набиль, а зимой решил подработать на прибрежном лове.

Словом, все при деле, один я при кухне.

Бригадир был не вредный, а так, подковыристый, даром что из Нижегородской области. Там, я думаю, все такие: любят иногда пошутить.

— Всё, ребята! В стране — демократия, — заявил бригадир через пару недель после начала путины. — Хватит нам питаться тем, что кондей предлагает. Сами будем меню составлять!

Шутка парням понравилась. Сели — и начали думать: чего бы завтра покушать? Вовка Дёмин заказал блинов с компотом. Бендус наточил зуб на котлеты из наваги и картофельное пюре. Скромный парень Петров пожелал вареников с капустой, штук по тридцать на брата. Бригадир записал манную кашу с маслом и свиные отбивные. Большинством голосов бригада выбрала на обед украинский борщ.

— Ну-с, до завтра, — сказал бригадир, и подался на боковую. А я сел чистить картошку и крутить фарш на котлеты. Демократия… мать её так!

На следующий день бригада дружно лезла в кастрюли и сковородки. Ассортимент предлагаемых блюд сверяли с меню. Так, котлеты, вареники, блины, отбивные… борщ. Всё соответствует! И крыть нечем.

— Хочу на завтра гороховый суп со свиными ножками, —

заявил вечером бригадир, слегка разомлевший от демократии в кулинарии.

— По десятку оладушек с кисельком, — подхватил Дёмин.

— А мне что-нибудь из говядины, — добавил Петров. — Например… например… Антрекот!

И назавтра бригада опять полезла по кастрюлям.

Продолжалось это с неделю, не больше. Потом выдумывать меню бригаде стало лень, и всё вернулось на круги своя: что кондей сварил, то и лопай. Правда, Бендус пытался мне заказать пирожки с капустой, а Каманин — намекать на рыбные пельмени, но я их и без меню лепил — штук по триста за раз. И о пирожках не забывал — раз в неделю лепил.

В общем, пожила бригада при демократии — и успокоилась.

Каманин в конце нулевых уехал в Нижегородскую область. Бендуса застрелили ещё в начале девяностых. По пьяному делу. А рыбстан и сам сгорел. По неосторожности. Печь на солярке работала, глаз да глаз за ней нужен. Н уследили за печкой, вот рыбстан и проморгали.

В феврале зачастили метели. Бригада садилась на "Бураны" и отправлялась в Ноглики, оставляя на рыбстане дежурных. Чаще всего оставались мы с Дёминым. Вовка на ночь уезжал к себе в Катангли, а я оставался один. Сидел, что-то писал, о чём-то думал…

Как-то вечером на огонёк завернул ко мне сторож нефтебазы — даргинец Казбек Караев. Круглый год он жил в вагончике на территории портпункта, даже летом никуда не выезжал. Кавказ только по телевизору видел.

— День рождения у меня. Пятьдесят! — сказал Казбек, и выставил на стол пол-литра коньячных градусов. Обилие закуски даргинца не смутило: пожевал что-то жареное, поговорил про Махачкалу — и пошёл к двери, пошатываясь под днём рождения.

— Дойдёшь? — спросил я.

— Дойду, — отвечал даргинец. — У меня собака есть!

И выпал навстречу четвероногому другу.

Я закрыл за Казбеком дверь и вернулся к столу. Заварил свежего чая. И вдруг почувствовал какое-то тягостное беспокойство. Казалось бы, из-за чего? Не колымская тайга кругом, беглых зэков нет. До вагончика Казбеку идти всего метров пятьдесят

. Метёт, но не сильно, да и собака с ним…

Однако с каждой минутой беспокойство усиливалось.

Такое же гнетущее чувство я испытал в 89-м в Минске. Я был веселым и при деньгах, мой путь лежал на Москву и дальше — в Питер. Самолёт улетал рано утром, а до него ещё надо было дожить, в смысле, где-то переночевать. В Минске же у меня не было даже знакомого дворника.

— Вы квартиру ищете? На сутки? — разбитная девица высмотрела меня на привокзальной площади. — Первый раз у нас в Минске? С самого Сахалина прилетели? Там не то, что у нас в Белоруссии… Есть у меня отличная квартира, в новом доме. Есть!

— Но мне рано утром на автобус…

— Никакого беспокойства! — тараторила девица. — Из подъезда выйдете — и вот она, остановка. Нет проблем!

Перед тем как сесть в троллейбус, девица позвонила кому-то из телефона-автомата.

— Предупредила, что везу на квартиру, — сказала она, и добавила при этом. — Здесь-то и ехать всего пятнадцать минут!

Подошёл троллейбус. Мы сели и поехали на квартиру. Сердце благостно стукалось о кредитки в пиджачном кармане, предвкушая заслуженный отдых до утра.

Прошло десять минут. Ещё пять. И снова десять. Девица сидела впереди, ряда за четыре от меня, и вела себя так, словно бы возвращается домой с работы. Многоэтажки закончились, пошёл за окном плохо ухоженный пригород. Замаячили пустыри. Как-то быстро стало темнеть, ладно хоть дождика не было…

Я почувствовал тягостное беспокойство. С каждой минутой оно усиливалось. Ещё пара минут, и беспокойство превратилось в тупую ноющую боль под ложечкой.

Троллейбус стал притормаживать. Девица даже не оглянулась: видать, не та остановка. Створки двери захрустели и сложились, открывая мне путь к свободе. Не раздумывая, я выпрыгнул из троллейбуса.

Троллейбус тронулся, и боль ушла вместе с ним.

Я перешёл на противоположную сторону и через полчаса снова был на вокзале. Там и переночевал на лавочке, в окружении приднестровских беженцев и вещей. А ранним утром сел в автобус и