Читалка - Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

в виде большого цветного портрета плескался на мелководье, метрах в пяти от берега, и улыбался народу. Не знаю, из какого затопленного сарая его сюда принесло, но попался портрет на глаза горкому партии явно некстати.

— Ну-ка, кто-нибудь там, поближе… Достаньте портрет из воды, — громыхнул всё тот же голос. Члены комиссии переглянулись между собой, однако желающих развязать шнурки не нашлось.

— Так вот же пресса стоит. Она наглядной агитацией занимается, — радостно сообщил крайний из комиссии. И все посмотрели на меня. На фотокорреспондента смотреть не стали. И правильно: не слабый же пол на помощь Генеральному Секретарю посылать! И товарища Брежнева не спасёт, и фотоаппарат утопит.

— Мне в воду нельзя, я беспартийный, — пошутил я. — Здесь дело серьёзное. На уровне обкома надо вопрос решать.

Мою всегдашнюю иронию в партийных рядах оценили по достоинству.

— Вопрос мы решим, это я вам обещаю, — сурово прозвучало из рядов. И мне как-то сразу захотелось в "Ленинском слове" больше не работать.

В сентябре я улетел на сессию. Однажды вечером рассказал историю с портретом Мише Анищенко, с которым жил в одной комнате.

— Приезжай к нам в Куйбышев, — тут же предложил Мишка. — От нас до Москвы всего шестнадцать часов на поезде. Это не с Сахалина лететь!

Вернувшись в Углегорск, я подал заявление об уходе.

— Жаль, конечно, что уезжаешь. Но если уж решил, держать не буду, — сказал Замятин, подписывая моё заявление.

И я пошёл укладывать вещи.

Судьбе было угодно, чтобы я встретился с Замятиным через пять лет в Ногликах. В марте 86-го там проходила II областная Спартакиада малочисленных народов Севера. Нивхи, ороки, орочены из Охи, Рыбновска, Тымовского съехались посоревноваться в национальной борьбе на поясах, прыжках через палку, гонках на собачьих и оленьих упряжках. Приехал в Ноглики и Замятин. Днём он собирал фактуру для газеты, в которой тогда работал, а вечером я пригласил его к себе.

Посидели, вспомнили знакомых. Поговорили о

литературных делах. Не удержавшись, я показал Замятину объёмную папку с "Романом в стол".

— Монументальнейшее полотно! — пошутил Замятин, взвесив папку на ладони. — Почитать дашь?

— Не могу. Единственный экземпляр, — сказал я, и это было сущей правдой. Я редко сохранял черновики и делал копии уже написанные вещей: с оргтехникой в те годы было проблематично. Пишущая машинка да калькулятор — вот и вся техника. Ксероксы были редкостью, к тому же их надо было регистрировать, а то не дай бог, народ начнёт запрещенные книги тиражировать! Парочка повестей вместе с романом пропали у меня в бумаге, а с десяток рассказов отправилось в Вечность уже позже, когда я только осваивал компьютерный набор. Утешает одно: рано или поздно, но рукописи всё равно возвращаются, хотя автор об этом зачастую даже не догадывается.

— Жаль, что второго экземпляра нет, — Замятин со вздохом вернул мне папку. — А я вот прозы пока не пишу, всё больше по мелочам пробавляюсь. Стишок, ну, два стишка накропаю за месяц — и в стол. Пусть лежат, отдыхают…

Сказал он это с лёгкой усмешкой, как бы иронизируя по поводу собственной лености. Но я, знавший Замятина в лучшие времена, расслышал за этой иронией отчаянье поэта, вынужденного заниматься сугубо газетным делом.

Это была наша последняя встреча. В том же 86-м Замятин уехал в Амурскую область. Работал редактором многотиражки в Талакане, — это там, где строили Бурейскую ГРЭС. Умер сравнительно молодым — в 46 лет. За прозу Замятин так и не взялся. Скорее всего, не успел: газета…

Глава седьмая

С Мишей Анищенко я познакомился в 77-м на году, когда поступал в Литинститут. Местом встречи стало легендарное общежитие на Добролюбова, 9/11. Помню, я шёл по коридору, когда услышал за спиной давний клич волжских разбойничков:

— Сарынь, на кичку!

Оглянувшись, я увидел парня с бутылкой портвейна и наполовину наполненным стаканом. Типичный житель городской окраины, в мятом костюме и с шарфиком, лихо накрученном на жилистое

горло, — таким я увидел Мишу — безысходно трагического поэта конца минувшего века. Но тогда, в конце семидесятых, он был ещё молодым, безусловно талантливым стихотворцем, буйно-непредсказуемым в своей хмельной весёлости.

— Поддержи, а то одному невмоготу, — вместо приветствия сказал парень, и протянул мне стакан. Я поддержал. А дальше всё закрутилось тугой пружиной литинститутского сценария. Приняли. Добавили. Скинулись. Сгоняли. Снова приняли… И так энное количество раз, с неизменным чтением стихов и душевным пением под расстроенную гитару.

Так я познакомился с Мишей. Уже в те годы он писал крепкие стихи, которые могли бы украсить сборник не одного поэта. Впрочем, Союз писателей молодых печатал неохотно. Очередь на стихотворный сборник могла растянуться лет на пять-семь. Довольно часто поэты умирали прямо в очереди.

Кумиром тогдашней литинститутской братии был Н. Рубцов. Незадолго до этого вышел его посмертный сборник стихов "Подорожник".

звучали по комнатам шутливые строчки Рубцова. В карманах у нас, первокурсников, слегка очумелых от поступления в знаменитый вуз, и в самом деле не звенело. Ни в правом кармане, ни в левом. А праздная Ялта казалась нам дальше, чем Магадан.

Миша был истовым поклонником Рубцова, особенно по части шарфика. Всеобщего признания, впрочем, это не гарантировало. В семинаре Н. Старшинова, куда попал Миша, шарфик ругали не меньше, чем стихи. Молодым поэтам палец в рот не клади — могут и откусить… до каблуков. Дух соперничества часто оказывался сильней, чем элементарная объективность.

Накануне отлёта из Южно-Сахалинска я дал Мишке телеграмму: встречай, если сможешь. Пока летел в Куйбышев, перекуривал в самолётном хвосте. В те годы наш Аэрофлот глядел на табак сквозь пальцы.

В аэропорт Мишка приехал вместе с другом-соперником Женей Чепурных, тоже поэтом, и довольно