Читалка - Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

. Второго апреля 92-го я переехал в Южный. В моём кармане лежал ключ от квартиры, в которой мне предстояло жить.

3.

Южно-Сахалинск островитяне часто называют столицей. Всё правильно: дома — большие, улицы — широкие, да и приезжих много. Мавзолея нет, но чугунный Ильич на площади лет сорок уже стоит. Не иначе как места дожидается.

Окунувшись в столичную жизнь, я ощутил её преимущества в полной мере. Не надо каждый раз бегать на переговорный пункт — передавать по телефону материалы. Это раз. Захотелось культурно развлечься — областной театр рядом, через дорогу. Подошёл, постоял у театра, вдохновился — и обратно в редакцию. Это два. А главное, до писателей стало рукой подать. В любой момент можно заглянуть к ответственному секретарю Сахалинской писательской организации Н. Тарасову и спросить: "Ну, что, брат Тарасов?" И услышать в ответ: "Да так, брат, так как-то всё…"

Но можно в СП и не заглядывать. Можно просто идти себе вдоль по улице Ленина, никого не трогая, и в районе вокзала непременно встретить знакомое лицо. То Сашу Калинина, приехавшего из Корсакова в издательство — с подборкой стихов для очередного альманаха, то Валеру Балюка, идущего навеселе из привокзального кафе. А то вдруг мелькнёт впереди знакомая фигура с курчавинкой в полуседых волосах. Да это же Толя Тоболяк! Вот уж с кем и захочешь, да не разминёшься.

Всё правильно: улица полна неожиданностей. Судьба, впрочем, тоже.

В конце мая 91-го я прилетел из Москвы — сдавал сессию за последний курс. Первая же новость, которой меня встретили в газете, была печальной: погиб поэт Виктор Ксенофонтов.

Обстоятельства его смерти не выяснены до сих пор. Обнаружили Витю в одном из рабочих общежитий. На криминальный характер травмы указывает перелом шейного позвонка — следствие жестокого удара, нанесённого твердым предметом. Умер Витя не сразу — часов десять лежал в бытовке, и никому до него не было дела. Наверное, думали, что пьяный…

За те пятнадцать лет, что мы были знакомы, всё было

в нашей дружбе: и долгие споры, и короткие встречи, и совместная работа в газетах, и общие столы. Случались и ссоры с неизменными примирениями. На восстановление прежних отношений хватало всего несколько минут откровенного разговора. И лишь однажды ссора растянулась на несколько лет, но вспоминать об этом не хочется.

Через год после Витиной смерти я съездил в Холмск — на могилу друга. Тогда же и пообещал Витиным родным издать стихи отдельной книжкой. Захватил две папки черновиков — и вернулся в Южный.

С месяц я вечерами сидел за столом и разбирал завалы стихотворных строк. Стихи у Вити печальные и всегда искренние. Я читал их — и вспоминал обстоятельства, при которых было написано то или иное стихотворение. Например, вот это, про сельского шахматиста, Витя написал, вернувшись из Ялуторовска — с межрайонной шахматной олимпиады. А вот это появилось после того, как он лежал после операции в Ярковской районной больнице…

Сборник стихов "На краю причала" был издан в 93-м году тиражом в пятьсот экземпляров. Я съездил в Холмск и положил книжку на могилу друга. Несколько экземпляров оставил себе, остальные разошлись по Витиным родным и знакомым, друзьям и знакомым друзей.

Я выполнил своё обещание. Для меня это важно.

Примечание 2012 года. Так получилось, что из-за своих многочисленных переездов я потерял эту книгу. Прошло почти двадцать лет, пока счастливый случай не помог мне отыскать сборник. Я отсканировал его и разместил в интернете — на Lib.rus.ek. Теперь о творчестве В. Ксенофонтова, возможно, будут знать не только на Сахалине.

Любой поэт после смерти имеет право на Память, если при жизни писал хорошие стихи. Думаю, что Витя такое право имеет.

О Саше Калинине я вспоминал в одной из предыдущих глав. В 79-м мы виделись с ним каждый день, а вот в последующие 15 лет — всего два или три раза.

В одну из поездок в Корсаков я заглянул в "Восход". Из прежних знакомых остался лишь Саша — бессменный ответственный секретарь городской газеты

.

— Ты сейчас в Южном работаешь, я знаю. Это хорошо. Будешь чаще печататься — издательство под боком, — сказал Саша. — А я там редко бываю, всё больше у себя публикуюсь. Вот, посмотри, — и выдернул из подшивки газету со своими стихами…

Журналисты довольно часто пишут стихи. Этому есть своё объяснение, которое я однажды вычитал у одного профессора-литературоведа. Специфика газеты такова, объяснял профессор, что из нескольких сотен тысяч слов живого русского языка при написании статей используется лишь малая часть — тысяч пять-семь. Стихи помогают журналисту не увязнуть в языковых штампах.

Думаю, дело не только в этом. Саша искал в стихах возможность выразить то, о чём в газете вспоминают крайне редко. Писал о любви, о детстве, о природе… О смерти он не писал. Она сама написала его имя в конце "нулевых" — на скромном надгробье в окрестностях Корсакова…

С Валерой Балюком^[4] я познакомился в местах, гораздо менее отдалённых от Москвы, чем Южно-Сахалинск. Дело было в Рязани.

В 78-м мы с Генкой Давыдовым рванули из Москвы на родину Есенина — в село Константиново. Поехали его дом-музей посмотреть, себя показать. Но, как оно обычно и бывает в жизни выпивших романтиков, до места не добрались — застряли в Рязани.

— Где-то вон там Валера Балюк живёт, можно к нему в гости зайти, — сказал Гена, и показал от вокзала то ли на юго-восток, то ли на северо-запад. —

— Адрес помнишь?

— Частично, — отвечал Гена. — Улицу — помню, дом тоже помню, а квартиру — забыл! Да мы его и так найдём. Валеру в Рязани любая собака знает!

Генкина забывчивость, простительная после трехдневного застолья, грозила вылиться в затяжное путешествие по чужим квартирам большого девятиэтажного дома на шесть подъездов. Однако нас это не остановило.

— Нам всего-то и надо — двести шестнадцать раз на звонок нажать, — бодро сказал Генка. — И за одной из дверей мы обязательно найдём Балюка. Если только он не спит, конечно…

Мы приступили к поискам.

В первом подъезде нас