Читалка - Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

в трехстах от проходной. Пиво так себе, типа "Осенний дождь", в смысле, разбавленное, зато с рыбной закуской никаких проблем. Долинск — городок сахалинский, здесь каждый первый — рыбак и каждый второй — браконьер. Не злостный, а так себе — браконьер-любитель.

Ловить есть где: рядом с Долинском протекает рыжая от глины река Найба. Начиная с июля, ставят здесь "шутки" — небольшие жаберные сети без наплавов, но с грузами. Привяжет любитель сеть к длинному шесту, опустит как флаг в тихую заводь, сядет где-нибудь в сторонке — и шутит. В смысле, ждёт, пока горбуша сходу в сеть-паутинку не врежется. Дёрнется рыба назад, а голову из ячеи уже не вытащить — жаберные крышки мешают. Так и торчит, пока на берегу не окажется. А любителю много ли надо? Нашутит себе штуки четыре горбушины — и домой, котлеты вертеть, икру на зиму готовить.

Да что там — Найба? Прямо через городок протекает малюсенькая речка без имени-отчества. Местные жители называют её просто — речка N 19. Воды в ней — воробью по пояс. Однако же и здесь с начала хода горбуши на нерест начинается движение. Ползет по ночам горбуша на животе в верховья — икру метать, и нет ей никакого дела до ржавого железа и старых автомобильных покрышек, которыми усеяна речка. А уж на любителей горбуша и вовсе не обращает внимания. Берёшь её из воды голыми руками и кладешь себе в сумку, сколько надо. Или пока не увидишь, как, пригибаясь к земле, подкрадываются к тебе инспекторы рыбнадзора. И здесь уж не зевай, уноси ноги вместе с рыбой. Но лучше всё-таки её отпустить: может, до верховьев и доберётся.

Зимой 84-го в Южно-Сахалинске проходил областной семинар молодых писателей. В основном, собрались поэты: В. Ксенофонтов, Л. Баженова, С. Завьялова, Р. Хе, Ю. Немнонов… Список далеко не полный, и это понятно: стихи пишут сотни людей, публикуются — десятки. А в памяти всегда остаётся лишь несколько имён: запоминаешь сначала стихи, а уж потом только — фамилии.

На обсуждение я дал повесть "Аквариум". Ругали её минут сорок

. Договорились до того, что назвали повесть политически незрелой вещью, а автора обвинили в сознательном сгущении красок. О публикации, понятно, и речи быть не могло. Тогда же, на семинаре, и прозвучала из уст Б. Репина сакраментальная фраза: "Повесть? Чевгуна? Напечатать? Только через мой труп!" Тогда это прозвучало с большим эффектом.

Досталось на семинаре и молодому поэту В. Семенчику, приехавшему после Минского университета на Сахалин — работать в областной газете. Стихи у Володи были свежие и талантливые, однако автору всыпали по первое число. Не иначе как "мэтры" действовали согласно фразе, приписываемой А. Твардовскому: "Молодых надо топить, как слепых котят!"

Семинар мне памятен тем, что я познакомился с прозаиком А. Тоболяком. Он был в числе немногих, кто хорошо отозвался о моей повести.

— Главное, не бери в голову, — сказал мне Тоболяк в кулуарах. — Хорошую прозу пробивать всегда тяжело. Думаю, годика через три-четыре её всё равно напечатают.

Так оно и получилось: в 88-м повесть была опубликована в альманахе "Сахалин", причём безо всякого криминала. Началась перестройка, и надобность в трупе поэта Репина отпала сама собой. Да издательство в этом и не нуждалось.

…Полтора года я промывал целлюлозу и отдыхал от Куйбышева. А потом снова потянуло в газету. В конце августа на север острова отправился очередной писательский десант: поэт А. Тарасов, прозаики А. Тоболяк и О. Кузнецов, редактор Сахалинского книжного издательства А. Смирнов. Накануне отъезда я попросил Тоболяка узнать там, на севере, о вакансиях в газетах.

Из поездки Тоболяк вернулся навеселе и с хорошей новостью:

— Есть вакансия! В Ногликах. И общежитие дадут. Так что, Сережа, увольняйся из рабочего класса — и на поезд. Я там оставил отрывок из повести, обещали опубликовать. Не забудь спросить у редактора насчёт гонорара!..

2.

Однажды в книге очерков американского писателя и журналиста П. Вайля "Карта Родины" я прочитал такие строки:

"Когда в свой последний

день на Сахалине я смотрел с вершины горы Три Брата на два моря, на таёжные сопки, на заливы с марсианскими именами Уркт, Помрь, Тронт, вдруг испытал резкое и явственное чувство горя, внезапно осознав, что никогда в жизни больше не увижу этой земли, где расстояние меряют часами, а время — навигациями и путинами. Такое не выбирают. Сюда не приезжают — здесь оказываются. Оха — это предписание. Ноглики — это судьба".

В Ноглики я приехал в сентябре 84-го. На вокзале меня встретил парень лет тридцати с капризным лицом и какими-то мыльными глазами.

— Это вы — журналист? — спросил парень. — Вон машина, садитесь.

"Хлебну же я горя с таким редактором!" — подумалось мне. На моё счастье, к газете мыльноглазый не имел никакого отношения. Оказалось, это был первый секретарь Ногликского райкома комсомола. Фамилию его я запамятовал по одной простой причине: к тому времени я успел выйти из комсомола по возрасту, и не было мне уже никакого дела до комсомольских секретарей.

Пока ехали до редакции, секретарь не проронил ни слова. Привёз, дождался, пока я выйду с вещами из машины, хлопнул дверцей и укатил поднимать молодёжь на борьбу за светлое будущее. А я пошёл знакомиться с редакцией.

Редактором газеты "Знамя труда" был В. Комаричев. В Ноглики он приехал из Воронежа, да так и остался здесь на много лет.

— У нас есть о чём писать, — бодро начал редактор, едва поздоровавшись. — Здесь и рыбаки, и буровики, и нефтяники… Да вот же, кстати, на площади Монги очередную скважину бурить закончили. Не сегодня, завтра из неё нефть пойдёт. Вот вам и тема для первого репортажа!

Передал мне Комаричев отдел промышленности вместе с мебелью, посадил в редакционную машину и отвёз на край посёлка — в рабочее общежитие, окружённое пихтами. Я разобрал чемодан, закурил, подошёл к окну. Передо мной расстилалась сахалинская марь — заболоченная равнина, усыпанная невзрачным кустарником. На горизонте марь обрывалась тёмной полоской леса.

Не знаю, почему, но я вдруг ясно почувствовал,