Читалка - Мои пятнадцать редакторов (часть 2-я)

литературных делах. Не удержавшись, я показал Замятину объёмную папку с "Романом в стол".

— Монументальнейшее полотно! — пошутил Замятин, взвесив папку на ладони. — Почитать дашь?

— Не могу. Единственный экземпляр, — сказал я, и это было сущей правдой. Я редко сохранял черновики и делал копии уже написанные вещей: с оргтехникой в те годы было проблематично. Пишущая машинка да калькулятор — вот и вся техника. Ксероксы были редкостью, к тому же их надо было регистрировать, а то не дай бог, народ начнёт запрещенные книги тиражировать! Парочка повестей вместе с романом пропали у меня в бумаге, а с десяток рассказов отправилось в Вечность уже позже, когда я только осваивал компьютерный набор. Утешает одно: рано или поздно, но рукописи всё равно возвращаются, хотя автор об этом зачастую даже не догадывается.

— Жаль, что второго экземпляра нет, — Замятин со вздохом вернул мне папку. — А я вот прозы пока не пишу, всё больше по мелочам пробавляюсь. Стишок, ну, два стишка накропаю за месяц — и в стол. Пусть лежат, отдыхают…

Сказал он это с лёгкой усмешкой, как бы иронизируя по поводу собственной лености. Но я, знавший Замятина в лучшие времена, расслышал за этой иронией отчаянье поэта, вынужденного заниматься сугубо газетным делом.

Это была наша последняя встреча. В том же 86-м Замятин уехал в Амурскую область. Работал редактором многотиражки в Талакане, — это там, где строили Бурейскую ГРЭС. Умер сравнительно молодым — в 46 лет. За прозу Замятин так и не взялся. Скорее всего, не успел: газета…

Глава седьмая

С Мишей Анищенко я познакомился в 77-м на году, когда поступал в Литинститут. Местом встречи стало легендарное общежитие на Добролюбова, 9/11. Помню, я шёл по коридору, когда услышал за спиной давний клич волжских разбойничков:

— Сарынь, на кичку!

Оглянувшись, я увидел парня с бутылкой портвейна и наполовину наполненным стаканом. Типичный житель городской окраины, в мятом костюме и с шарфиком, лихо накрученном на жилистое

горло, — таким я увидел Мишу — безысходно трагического поэта конца минувшего века. Но тогда, в конце семидесятых, он был ещё молодым, безусловно талантливым стихотворцем, буйно-непредсказуемым в своей хмельной весёлости.

— Поддержи, а то одному невмоготу, — вместо приветствия сказал парень, и протянул мне стакан. Я поддержал. А дальше всё закрутилось тугой пружиной литинститутского сценария. Приняли. Добавили. Скинулись. Сгоняли. Снова приняли… И так энное количество раз, с неизменным чтением стихов и душевным пением под расстроенную гитару.

Так я познакомился с Мишей. Уже в те годы он писал крепкие стихи, которые могли бы украсить сборник не одного поэта. Впрочем, Союз писателей молодых печатал неохотно. Очередь на стихотворный сборник могла растянуться лет на пять-семь. Довольно часто поэты умирали прямо в очереди.

Кумиром тогдашней литинститутской братии был Н. Рубцов. Незадолго до этого вышел его посмертный сборник стихов "Подорожник".

звучали по комнатам шутливые строчки Рубцова. В карманах у нас, первокурсников, слегка очумелых от поступления в знаменитый вуз, и в самом деле не звенело. Ни в правом кармане, ни в левом. А праздная Ялта казалась нам дальше, чем Магадан.

Миша был истовым поклонником Рубцова, особенно по части шарфика. Всеобщего признания, впрочем, это не гарантировало. В семинаре Н. Старшинова, куда попал Миша, шарфик ругали не меньше, чем стихи. Молодым поэтам палец в рот не клади — могут и откусить… до каблуков. Дух соперничества часто оказывался сильней, чем элементарная объективность.

Накануне отлёта из Южно-Сахалинска я дал Мишке телеграмму: встречай, если сможешь. Пока летел в Куйбышев, перекуривал в самолётном хвосте. В те годы наш Аэрофлот глядел на табак сквозь пальцы.

В аэропорт Мишка приехал вместе с другом-соперником Женей Чепурных, тоже поэтом, и довольно

сильным.

— Поживёшь пока у меня, а там снимешь какой-нибудь угол, — говорил мне Мишка по дороге из аэропорта. — За работу не беспокойся — найдёшь, была бы только прописка.

— Вот с пропиской у нас в Куйбышеве сложно, придётся побегать, — вставил Чепурных. Я представил себя с паспортом в руках, бегающим по городу в поисках прописки, и загрустил. Предложил взять портвейна "три семёрки" и хорошенько это дело обдумать.

Мы завернули в тихий скверик и разобрались с семерками, после чего жизнь показалась гораздо лучше, чем была на самом деле.

— Ничего, не пропадёшь, — по очереди утешали меня Мишка с Женькой. — И пропишешься, и жильё найдёшь, и на работу устроишься.

— Точно, пропишусь? Точно, найду? — то и дело переспрашивал я. И всякий раз слышал дружный ответ:

— А куда ты, Серёжа, денешься?..

У Мишки на Владимирской пришлось задержаться недели на три. Признаться, я слегка растерялся в большом незнакомом городе: долго искал "угол", ещё дольше — прописку. Отдаю должное Мишкиной жене Татьяне: моё затяжное присутствие на её законной жилплощади она переносила стоически.

В конце концов, всё утряслось. Я снял "угол", нашёл, у кого можно прописаться. Оставалось лишь устроиться на работу, чтобы ощутить себя полноправным жителем большого города. И здесь удача отвернулась от меня месяца на два.

Время шло, я кружил по городу, но с работой ничего не получалось. Не брали даже в дворники: наверно, смущала трудовая книжка. С газетами тоже не везло. В ту осень в Куйбышеве с журналистами был явный перебор, а дожить до зимы без заработка было делом немыслимым.

Сахалинские деньги растаяли быстрей, чем я думал. А голод — не тётка, особенно в Самаре, ставшей в двадцатых годах столицей голодающего Поволжья. Я жил как Зиганшин с товарищами на барже^[2], разве что похлёбку из солдатских сапог не варил. И то лишь потому, что сапог у меня не было.

В Куйбышеве я впервые прочувствовал на собственной шкуре, что это такое — жить без денег в чужом городе. На Сахалине