Читалка - Священная кровь

ему стало жарко. Он поднялся и стал прохаживаться по двору, обмахиваясь платком и часто поглядывая в сторону дома, в котором жил отец.

Вчерашней ночью Салим долго размышлял над тем, как воспользоваться письмом Гульнар. Вначале байбача радовался, полагая, что клочок бумаги, случайно оказавшийся в его руках, поможет ему сразу избавиться от всех бед, и в первую очередь от мачехи и будущих сонаследников. Однако, пораздумав более основательно, он пришел к выводу, что письмо, правда, даст ему возможность положить конец вымогательствам зятя и элликбаши, но использовать его против Гульнар будет рискованно: отец из соображений престижа едва ли решится поднимать шум, а может и просто не поверить, и тогда для него, Салима, уже не будет иного выхода, как уйти из дома.

Днем Салим-байбача случайно проходил по рядам, где торговали аптекарскими товарами. Внимание его привлек седобородый старик, сидевший в темной лавчонке, обложенной большими и малыми мешочками и сумочками со всякими снадобьями и зельем.

Еще не зная, когда и для чего он может ему пригодиться, Салим купил у старика яд. Но, как только пакетик оказался у него в руках, мысль о преступлении возникла в сознании байбачи как-то сама собой и с тех пор уже ни на минуту не давала ему покоя.

В калитке показалась Гульсум с чашкой хорди — рисового супа, приготовленного для больной дочери. Она заглянула в комнату Гульнар. Потом поднялась в беседку. Оставила там чашку, сошла вниз: взяла подойник и отправилась к хлеву.

«Вот удобный случай!..» — решил захмелевший Салим. Он еще раз взглянул на отцовскую беседку, убедившись, что там никого нет, быстро поднялся наверх. Вынул из внутреннего кармана бумажный пакетик, дрожащими руками высыпал его содержимое в миску, торопливо размешал ложкой и помчался по лестнице вниз.

Навстречу ему шла с охапкой белья Гульнар. Она посторонилась.

— Где отец? — в замешательстве спросил Салим.

— Он в отлучке, — ответила Гульнар, не оборачиваясь.

Возвратившись к себе на террасу, Салим

допил остатки коньяка.

Помутневшие глаза байбачи невольно тянулись к беседке. Он дрожал как в ознобе. Но это были не мучения совести, а боязнь разоблачения.

Салим бросился в калитку, засновал взад-вперед по двору ташка-ры. «А вдруг я поторопился? Может быть, надо было выждать более удобного случая?»

Байбача каждую минуту ожидал беды. Однако в ичкари по-прежнему было тихо и спокойно.

От конюшни, через двор, прошел Хаким-байбача.

Ожидание становилось невыносимым. Салим махнул рукой: «Э, будь что будет!..» — отвязал еще потного каракового иноходца и через минуту, опережая поднявшуюся в узком переулке пыль, выехал на большую дорогу.

…Гульнар поднялась в беседку, сложила белье и устало опустилась на разостланное поверх ковра одеяло. Увидев принесенный матерью суп, по ее вкусу обильно заправленный кислым молоком, она отставила чашку в сторону, так как любила хорди остывшим. Потом подошла к перилам открытой с двух сторон беседки и долго смотрела вдаль.

Солнце зашло, но пылающее море заката, меняя краски — от золотисто-оранжевой до кроваво-красной у самого горизонта, — еще колыхалось на небосклоне. Уже нельзя было разглядеть дувалов, разделявших усадьбы. Сады, виноградники и поля сливались в сплошную, уходящую в бесконечность темно-сизую пелену. Над усадьбами кое-где поднимались струйки дыма. Они вытягивались, становились похожими на прозрачные синеватые облачка и медленно-медленно таяли в воздухе. Вон налево заклубился еще дымок над чьим-то шалашом. А направо, в конце участка Мирзы-Каримбая, застыл недвижно стройный ряд высоких прямых тополей с остроконечными верхушками. Под ними однажды слушали нежный шепот тополевых листьев, купавшихся в серебристом лунном свете. Сердца их были тогда переполнены радостью свиданья, цветы их желаний и надежд пышно распускались и тянулись ввысь, и им хотелось целовать звезды от счастья! А теперь?.. Теперь те цветы крепко обвил дикий вереск и увядшие лепестки их осыпались на почерневшее сердце…

Темнота, как и печаль Гульнар,

все больше сгущалась. Кое-где уже вспыхивали искры звезд. Снизу, со двора, доносился смех женщин и детей. Затем послышался строгий окрик Хакима-байбачи, — он приказывал, чтоб поставили самовар.

Невестки, лишенные теперь возможности взваливать на Гульнар, как прежде, самую тяжелую работу, называли ее за глаза «гордячка» и «притворщица». На самом же деле Гульнар, насколько хватало сил, помогала по дому. Вот и сейчас ноги молодой женщины дрожали от слабости, но она спустилась вниз и принялась ставить самовар.

Вся семья собралась на одной террасе. Гульнар сполоснула и вытерла пиалы, принесла самовар, начала разливать чай. Она не любила встречаться с домашними, но по обычаю вынуждена была выходить к общему столу.

Попили чай. Ребята кто дремал сидя, кто, растянувшись, уже спал.

Невестки ушли готовить постели. Собрав дастархан и посуду, Гульнар поднялась к себе. Зажгла лампу, долго сидела неподвижно.

Внизу, во дворе, — тишина. Мирза-Каримбай не вернулся. Молодая женщина была рада, что старик задержался, и пожалела, что не оставила на ночь мать. Сейчас звать было уже поздно.

Она постелила постель. Перед тем как лечь, вспомнила об остывшей еде. В течение дня, кроме утреннего чая, в доме готовили два раза, но молодая женщина сегодня ни к чему не притронулась. К тому же не хотелось обидеть мать. Гульнар взяла чашку с супом, принялась есть большой деревянной ложкой. Не съев, однако, и половины, она почувствовала резь в желудке. Отодвинула чашку, задула лампу и тяжело опустилась на подушку.

Немного погодя у Гульнар закружилась голова, и звезды, казалось, еле мерцали, точно сквозь пелену тумана. А желудок будто рвал кто безжалостно и жевал, причиняя страшную боль.

«Что со мной? — испугалась Гульнар. — Никогда такого не было! От беременности, что ли? Нет, это что-то другое!..»

Молодая женщина, опираясь на локти, наклонилась через перила беседки в сторону сада. Ее тошнило, душили непрерывные спазмы, казалось, все внутренности подступили к горлу. Ноги подкашивались,