Читалка - Священная кровь

на базаре и ничего не продаст, у него целую неделю руки будут связаны, — ответил Шакир-ата. — Хоть дела мои и неважные, да какой-нибудь выход найдем.

— А как же вы их поправите — ваши дела? Ведь этот дурак все вам испортил.

Старик смочил слюной кусок кожи, помолчал и пояснил:

— Продадим оставшиеся пять пар ичигов, купим ниток, воска, клею, лаку. Так? Затем, дома у меня есть немного кожи. Правда, подошвы нет. Но и тут выход найдем. Ты хочешь знать — какой? В прошлом году я сшил себе пару ичигов. Ткач, говорят, без поясного платка, а гончар — без кувшина, — слышал небось? Поносил я те ичиги три дня на праздник и спрятал. Ну вот, мы их продадим и подошвы купим. Дела наши и поправятся. Но что в котле варить — не могу пока придумать, сынок. Плова мы не едим. Для нас был бы маш или пшено да репа — и довольно. Не так много и денег надо, чтобы котелок наш кипел целую неделю, Шакир-ата тяжело вздохнул, вдруг схватился за сведенную судорогой ногу и, охая, принялся растирать ее.

— Отец, может, вам денег дать, чтоб котелок ваш кипел? — Юлчи потупился. — Немного… три рубля.

Старик, склонив набок голову, долго смотрел на джигита поверх очков. В его взгляде были и растроганность и глубокая благодарность.

— Спасибо, сынок! Дай бог дожить тебе до ста лет, внуков и правнуков вырастить. Денег мне ты не давай. Заработал в поте лица и расходуй на себя. А для меня и слова твои дороже золота. Потому ты укрепил ослабевший дух мой. — Шакир-ата ударил кулаком себя в грудь. — Этот старик каких только невзгод не видел! А сегодняшняя — разве трудность? Пустяк! Эта седая голова много перевидала и еще много увидит. Аллах Тахирджана бы исцелил — вот мое же лание…

Шакир-ата снял очки, вытер слезы и снова принялся за работу.

Боясь обидеть старика, Юлчи не стал настаивать.

— Будет нужно, спросите, я найду. Хорошо?

— Если очень большая нужда случится, тогда другое дело.

Шакир-ата еще раз поблагодарил юношу и от всей души поже лал ему счастья и удачи в жизни.

Юлчи вышел

на улицу. Резкий ветер засвистел в ушах, швырнул ему в лицо острыми как иглы снежинками.

Скользя и спотыкаясь в темноте о кочки на застывшей дороге. Юлчи направился к себе.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Нури с каждым днем все больше разочаровывалась в муже. Силь но преувеличивая его недостатки, она, особенно в последнее время, видела в нем одно плохое. О чем только не думала она, оставаясь одна, — даже развестись собиралась. Но все ее планы и поводы для развода, такие хорошие на первый взгляд, при более глубоком размышлении оказывались никуда не годными. Разве согласится Мирза-Каримбай развести дочь с таким зятем, как Фазлиддин! Нури понимала, что это невозможно. Тогда сердце ее устремилось к запретным удовольствиям. Так как она крепко верила в силу богатства, то путь тайных наслаждений казался ей самым доступным и удобным. Окончательно она пришла к такому решению в тот день, когда свекровь сообщила ей о предстоящем отъезде Фазлиддина в Москву.

Вечером, когда Фазлиддин после продолжительной беседы со старшим братом Абдуллабаем зашел к себе, Нури с притворной обидой сказала:

— Говорят, вы в Москву собираетесь. А почему я ничего не знаю?

Фазлиддин, усаживаясь на свое постоянное место у сандала, улыб нулся:

— Мне самому только сегодня стало известно. Я должен поехать вместо брата.

— Когда?

— Завтра-послезавтра…

— А что вы будете делать в Москве?

— Торговать, душа моя. И настоящая торговля, и настоящая прибыль только там, в Москве… Что привезти тебе из Москвы? Приказывай!

Нури кокетливо склонила голову:

— Возвращайтесь благополучно, больше мне ничего не надо.

— Я привезу тебе таких подарков, каких ты и во сне не видела. Самых дорогих, самых удивительных вещей привезу.

— Невестку, говорят, смотри, когда в дом прибудет, а приданое — когда развернут. Пока не привезете, не поверю.

Весь этот вечер Фазлиддин был весел и разговорчив, часто смеялся Нури, чтобы не упустить удобного случая, решила пойти на хитрость. Она сделала печальные

глаза, чуть отвернулась и, вздохнув, негромко сказала:

— Вот вы все богатством своим хвалитесь. А я плохо верю в это богатство. Не знаю, за что только вас называют московскими баям^{[74]. Вы, наверное, и торгуете-то на чужие деньги…}

— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся Фазлиддин. — Это мы работаем на чужие деньги?! Сыновья Наджмиддинбая?!

— Откуда мне знать, — равнодушно ответила Нури. — Мне так кажется…

Слова жены задели самолюбие Фазлиддина. Он пристально взглянул на Нури:

— Это почему же, а?

— Не похожи вы на баев. У вас даже работника в домег нет, женщины сами дрова рубят… Мы часто сидим без воды — некому принести. — Нури отвернулась снова.

— Так вот ты чем хочешь нас укорить? — покачал головой Фазлиддин.

— А что, не правда? Вот вчера я рубила дрова… даже руки заболели. — Нури издали показала свои изнеженные ладони. — Можно ли обойтись без работников в такой большой семье?

Фазлиддин сделал серьезное лицо.

— Верно, один работник нужен, — степенно, по-стариковски заговорил он. — Только трудно найти честного, совестливого человека. Работник должен быть таким, чтобы он иголки хозяйской не смел тронуть, чтобы ни души, ни тела не жалел для хозяина. Сказал ему: умри — он должен умереть, сказал: воскресни — должен воскреснуть. А где такого возьмешь? Трудно узнать, что внутри у человека. Смотришь — по наружности будто ангел, а на самом деле в нем сидит богопротивный шайтан. У нас много лет работал один старичок — бездомный бедняк. Золотой человек! И со всей работой справлялся, и предан был, точно купленный за деньги раб. Зато и отец отплатил ему добром за добро… Не видел бедняга ничего хорошего при жизни, так после смерти дождался.

— Что же сделал для него отец?

— Похоронил как следует, когда он умер. Не бросил просто в яму, как это делают с чужими. А зарезал барана, поминки устроил. Я сам около года каждый четверг читал Коран по покойнику. А можно ли сделать человеку большее добро?

— Вы сказали правду. Работник должен быть как раб, — согласилась