Читалка - Священная кровь

вдали от семьи, экономил на одежде, стеснял себя в пище. И вот его же обвиняют в пристрастии к нарыну! В своей жизни Махамадрасуль много слышал от баев напраслины, но обида, нанесенная ему Мирзой-Каримбаем, стрелой вонзилась в сердце. Он уже готов был призвать хозяина к справедливости, но бай в это время заметил стоявшего под окном незнакомого человека и сделал ему знак войти.

Человек открыл дверь, но постеснялся пройти дальше и остановился на пороге. Одежда на нем была поношенная, забрызганная грязью. Сам он выглядел простоватым, добродушным кишлачным жителем.

Мирза-Каримбай подозрительно оглядел его, спросил:

— Кого вам надо?

Вошедший смущенно пробормотал, что он однокишлачник Юлчи, вынул из поясного платка письмо, бросил его баю. Смущенно потоптался у порога и, хлопнув дверью, вышел.

Бай развернул написанное на чайной обертке, сложенное вчетверо письмо, надел очки: держа бумагу против окна, пробежал по ней глазами. Некоторое время он сидел молча, шевеля губами, наконец сунул письмо под стоявший на сандале пустой поднос.

Махамадрасуль, не зная, что может означать молчание хозяина, не решался высказать ему свои возражения.

Минутное безмолвие нарушил сам бай.

— Махамадрасуль, — заговорил он по-прежнему строго, — я даю человеку мясо, сало, приправу и приказываю приготовить мне вкусную шурпу. Человек приготовляет шурпу, но снимает сверху жир, съедает мясо, а мне приносит голые кости и воду… Поняли? Как это будет по-вашему? Подумайте!

Бай, довольный своей мудростью, добродушно рассмеялся, потряхивая бородкой, но тут же, словно спохватившись, замкнулся и снова стал строгим и неприступным. Махамадрасуль почувствовал себя окончательно оскорбленным. При всей своей учтивости он не мог сдержаться, поднял голову и обиженно сказал:

— Бай-ата, не следовало бы вам возводить такую напраслину на беспомощного своего слугу, который трудится ради вас как преданный раб. И жир, и мясо, и вода той шурпы достались вам. Чего же вы еще хотите? Я работал добросовестно

и нисколько не злоупотреблял вашим доверием. Многие расходы, которые по договору должны быть отнесены на вас, я принял на себя. По-моему, с тех пор, как люди научились торговать, никто не видел такой выгоды. Прибыль увеличилась в восемь-девять раз.

Мирза-Каримбай по-прежнему смотрел строго, но заговорил негромко, тоном отеческого наставления:

— Прибыль, братец мой, должна быть больше не в девять, а в десять — пятнадцать раз. Вы понимаете, какое сейчас время? Война-а! Цены на мануфактуру повышаются чуть не каждый час: утром одна цена, а вечером уже другая.

Махамадрасуль все еще с обидой заметил:

— В Аулие-Ата я каждый день прислушиваюсь к новым ценам.

— Так и должно быть! — одобрил бай. — Цена каждый день до крыши скачет и будет скакать, пока не кончится война, затеянная белым царем. Я сейчас прекратил продажу мануфактуры большими партиями. Если сегодняшняя прибыль — мясо, то завтрашняя, наверное, будет чистым салом. Сейчас товар быстро разбирают и за наличные, а вы много продали в кредит. Как по-вашему, должен я сердиться за это? — Бай помолчал. — Вот что: поскорей взыскивайте с казахов долги! Не могут внести деньгами — берите пшеницей. И потом, если мои слова задели вас, братец мой, не обижайтесь. Я говорил для вашей же пользы… Ну, добро, приходите завтра в лавку, мы еще потолкуем.

— Хорошо, хорошо, бай-ата. Да приумножится ваше состояние!

Махамадрасуль со сложенными на груди руками, пятясь, отступил к порогу, тихонько прикрыл за собой дверь.

Бай некоторое время смотрел ему вслед, затем отвернулся, скользнул взглядом по письму, но, видно, тотчас забыл о нем и потянулся за счетами.

III

Юлчи сидел на корточках, прислонившись к столбу кузницы — открытого с двух сторон навеса с растрепанной камышовой крышей и черными от копоти и угольной пыли стенами, — и неторопливо беседовал со своим другом, кузнецом Каратаем.

Каратай стоял рядом с горном, у наковальни, бил молотом по красному от накала куску железа, то сплющивал его, то оттягивал, то

загибал. Задорно постукивая в такт маленьким молоточком, ему 1 помогал тринадцатилетний сынишка его Халтай.

Каратаю на вид тридцать восемь — сорок лет. Это большеголовый, широкий в кости, приземистый человек с толстыми, сильными кистями рук. Он привлекал Юлчи своим постоянством, смелостью и прямотой суждений, а также тем, что, несмотря на годы, сохранил в сердце огонь — молодости и отваги. Они дружили уж около двух лет. В свободное от работы время Юлчи часто заходил к кузнецу, откровенно делился с ним своими радостями и огорчениями. Иногда к их беседе присоединялся и Джумабай, брат кузнеца, холостой парень, работающий на очистке трамвайных путей.

Юлчи только что принес из соседней чайханы чайник чаю, наливал понемногу в пиалу, не торопясь пил сам или протягивал Каратаю.

Между делом они, как и всегда, обменивались новостями, перебрасывались короткими фразами. Только когда Каратай сунул в горн новый кусок железа и в кузнице смолк перестук молотков, Юлчи заговорил о самом главном, из-за чего пришел сегодня к другу. Он рассказал, что в ближайшее время собирается как следует потолковать с Мирзой-Каримбаем, выяснить, что причитается ему за два с половиной года работы, а потом через кого-нибудь осведомить бая о своем желании жениться на Гульнар и попросить его замолвить слово перед упрямым Ярматом.

Каратай, потирая изрытый глубокими морщинами лоб, поддержал друга:

— Верно, палван. Если не втянуть в это дело бая, тебе трудно будет Добиться какого-нибудь толка. Этот выродок Ярмат метит высоко сесть.

Оно понятно: в нынешнее время люди льнут к тем, у кого больше Дурных денег. А денежки, они сторонятся карманов таких, как мы, и сами стараются попасть в мошну какого-нибудь бая. Там, видно, им теплее, спокойнее и безопасней…

— Да, деньги боятся карманов бедняков, — согласился Юлчи. — А баям особенно война помогает — из каждого рубля десять делает. Все торговцы сейчас ходят навострив уши, только пройдет какой-нибудь слух — как сразу на всем базаре вскочат цены