Читалка - Священная кровь

потому, что о семье соскучился? И затем поездка в Ташкент — разве она даром обойдется? Расходы на дорогу, подарки детям… Ну хорошо, раз приехали — поговорим. Если желаете, вот счеты. — Бай взял с полки счеты, прокатил их по ковру к Махамадрасулю и прибавил: —Для нас-то все равно. Мы и без счетов умеем обходиться.

«Сегодня бай, видно, с левой ноги встал», — подумал Махамадрасуль. Он некоторое время сидел, низко опустив голову. Потом провел рукой полбу и начал отчитываться. Но говорил он уже неуверенно, пальцы его дрожали и так же неуверенно откладывали костяшки счетов. Отчет в присутствии иронически улыбающегося и лукаво поглядывающего бая, который не упускал из виду даже самой последней мелочи и бросал поминутно ядовитые замечания, проходил не так гладко, как предполагал Махамадрасуль. Лишь твердая уверенность в правильности своих расчетов помогла ему не растеряться окончательно.

Закончив отчет, Махамадрасуль открыто взглянул на бая.

— Вот, бай-ака, каково положение дел, — скромно проговорил он. — По-моему, оно неплохо.

Мирза-Каримбай, захватив бороду в горсть, усмехнулся:

— Неплохо? А мы такое положение дел считаем очень плохим. Сознайтесь: ведь Аулие-Ата — страна казахов, — наверное, вы там увлекались больше нарыном, чем делами, а? Скажу прямо, братец мой Махамадрасуль. Если я открываю лавку и наполняю ее товарами, то я делаю это ради прибыли. Недаром говорят: если супру^[79] прогрызут мыши, просыпется мука. У вас именно так и получилось. Верно, вы в своем отчете все показали правильно, но у меня есть и свои расчеты. И мои — всегда будут вернее. Вам известно, что приказчики у меня есть во многих местах — в Чиназе, в Коканде, в Чимкенте… Я могу их видеть, могу и не видеть, однако дела каждого из них мне известны. Я всегда обо всем знаю, и от меня они ничего никогда скрыть не смогу. И вы ничего не скроете.

Слова бая были несправедливы, и все-таки Махамадрасуль сидел смущенный, не зная, куда девать глаза. Он старался приумножить богатства бая, жил

вдали от семьи, экономил на одежде, стеснял себя в пище. И вот его же обвиняют в пристрастии к нарыну! В своей жизни Махамадрасуль много слышал от баев напраслины, но обида, нанесенная ему Мирзой-Каримбаем, стрелой вонзилась в сердце. Он уже готов был призвать хозяина к справедливости, но бай в это время заметил стоявшего под окном незнакомого человека и сделал ему знак войти.

Человек открыл дверь, но постеснялся пройти дальше и остановился на пороге. Одежда на нем была поношенная, забрызганная грязью. Сам он выглядел простоватым, добродушным кишлачным жителем.

Мирза-Каримбай подозрительно оглядел его, спросил:

— Кого вам надо?

Вошедший смущенно пробормотал, что он однокишлачник Юлчи, вынул из поясного платка письмо, бросил его баю. Смущенно потоптался у порога и, хлопнув дверью, вышел.

Бай развернул написанное на чайной обертке, сложенное вчетверо письмо, надел очки: держа бумагу против окна, пробежал по ней глазами. Некоторое время он сидел молча, шевеля губами, наконец сунул письмо под стоявший на сандале пустой поднос.

Махамадрасуль, не зная, что может означать молчание хозяина, не решался высказать ему свои возражения.

Минутное безмолвие нарушил сам бай.

— Махамадрасуль, — заговорил он по-прежнему строго, — я даю человеку мясо, сало, приправу и приказываю приготовить мне вкусную шурпу. Человек приготовляет шурпу, но снимает сверху жир, съедает мясо, а мне приносит голые кости и воду… Поняли? Как это будет по-вашему? Подумайте!

Бай, довольный своей мудростью, добродушно рассмеялся, потряхивая бородкой, но тут же, словно спохватившись, замкнулся и снова стал строгим и неприступным. Махамадрасуль почувствовал себя окончательно оскорбленным. При всей своей учтивости он не мог сдержаться, поднял голову и обиженно сказал:

— Бай-ата, не следовало бы вам возводить такую напраслину на беспомощного своего слугу, который трудится ради вас как преданный раб. И жир, и мясо, и вода той шурпы достались вам. Чего же вы еще хотите? Я работал добросовестно

и нисколько не злоупотреблял вашим доверием. Многие расходы, которые по договору должны быть отнесены на вас, я принял на себя. По-моему, с тех пор, как люди научились торговать, никто не видел такой выгоды. Прибыль увеличилась в восемь-девять раз.

Мирза-Каримбай по-прежнему смотрел строго, но заговорил негромко, тоном отеческого наставления:

— Прибыль, братец мой, должна быть больше не в девять, а в десять — пятнадцать раз. Вы понимаете, какое сейчас время? Война-а! Цены на мануфактуру повышаются чуть не каждый час: утром одна цена, а вечером уже другая.

Махамадрасуль все еще с обидой заметил:

— В Аулие-Ата я каждый день прислушиваюсь к новым ценам.

— Так и должно быть! — одобрил бай. — Цена каждый день до крыши скачет и будет скакать, пока не кончится война, затеянная белым царем. Я сейчас прекратил продажу мануфактуры большими партиями. Если сегодняшняя прибыль — мясо, то завтрашняя, наверное, будет чистым салом. Сейчас товар быстро разбирают и за наличные, а вы много продали в кредит. Как по-вашему, должен я сердиться за это? — Бай помолчал. — Вот что: поскорей взыскивайте с казахов долги! Не могут внести деньгами — берите пшеницей. И потом, если мои слова задели вас, братец мой, не обижайтесь. Я говорил для вашей же пользы… Ну, добро, приходите завтра в лавку, мы еще потолкуем.

— Хорошо, хорошо, бай-ата. Да приумножится ваше состояние!

Махамадрасуль со сложенными на груди руками, пятясь, отступил к порогу, тихонько прикрыл за собой дверь.

Бай некоторое время смотрел ему вслед, затем отвернулся, скользнул взглядом по письму, но, видно, тотчас забыл о нем и потянулся за счетами.

III

Юлчи сидел на корточках, прислонившись к столбу кузницы — открытого с двух сторон навеса с растрепанной камышовой крышей и черными от копоти и угольной пыли стенами, — и неторопливо беседовал со своим другом, кузнецом Каратаем.

Каратай стоял рядом с горном, у наковальни, бил молотом по красному от накала куску железа, то сплющивал его, то оттягивал, то