Читалка - У подножия старого замка

! — остановила его Леля. — Откуда ты это узнал? Кто сказал?

— Неважно кто, — отмахнулся от нее Юзеф. — Важно, что это правда! И подумать только — русские оказались сильнее немцев. Чего доброго, они одолеют Гитлера.

— Одолеют, сынок, одолеют, — заверил дядя Костя. — И нам еще помогут разделаться с фрицами.

— Конечно, помогут! Тато тоже говорил, что русские наши братья и что нам с ними надо держаться вместе, — оживилась Ирена.

— Правильно, дочка, — сказал дядя Костя.

На следующий день Ирена с Лелей постарались, чтобы о разгроме немцев под Москвой узнала вся фабрика. С лета мастерскую головных уборов закрыли, и Леля тоже пришла на фабрику.

Фабрике за последнее время не хватало сырья. Директор и надзирательницы нервничали. Фабрика выпускала все меньше женских нарядных плащей, вместо них чинили простреленные, слипшиеся от крови военные плащи и плащ-палатки. Их привозили на фабрику целыми грузовиками.

За одним столом с Иреной и Лелей работали еще две школьные подруги Марина и Зося. По-разному жилось этим четырем девушкам, но судьбы их были похожими.

Высокая худенькая Марина часто болела. На ее тонком, заострившемся лице пылал нездоровый румянец. Марина то и дело мучительно кашляла. Едкий, пропитанный скипидаром и резиной воздух фабрики убивал ее.

Красивая, пышнотелая, с кудрявыми темными волосами Зося недавно овдовела. Ее мужа замучили в гестапо. И Зося осталась с двухлетней дочкой Данусей, ради которой готова была вынести все. Зося могла часами рассказывать подругам, как ее Дануся играет в куклы, как смеется, как забавно усваивает новые слова. «Такая славная, такая умная, ну прямо вылитый Хенек», — повторяла она по нескольку раз в день.

Но самой красивой и веселой среди подруг была, конечно, Леля. Будь она босиком и в старом залатанном платье или в нарядных туфлях, подаренных отцом накануне войны, походка ее одинаково горда и изящна. Лелины глаза искрились, словно два темных озерца в солнечный полдень. Глядя на подругу, Ирена не раз задавала себе

вопрос: откуда в этих огромных цыганских глазах столько непонятной внутренней силы?

Леля любила и умела петь. Подругам нравился ее низкий, чистый голос. Леля знала множество песен, многие из них сочинила сама. Пойдет, бывало, с Иреной в лес, вернется оттуда с новой песней. Побывает на лугу — и снова песня. Все умела высказать Леля словами песни: и красоту природы, и любовь, и ненависть.

Во время получасовых обеденных перерывов, заметив усталость подруг, Леля вдруг предлагала:

— Хотите, я вам спою?

И, не дожидаясь ответа, начинала:

И от ее тихих песен сразу становилось легче на душе, забывалась даже невыносимая вонь фабрики.

Леля научила подруг хитрить и увиливать от работы. Когда у кого-нибудь на руке образовывалась от клея маленькая ранка, девушка, не задумываясь, соскабливала на нее окись меди с немецких пфенингов. На следующий день рука опухала, нарывала, поднималась температура. И надзирательницы, страшась заразы, отсылали больную домой. Ранка заживала медленно. Ради осторожности подруги никогда не «болели» все сразу.

В конце лета пани Ольшинская полоскала в реке белье. Дни стояли теплые, но вода в Дзялдувке была ледяная от бивших на ее дне ключей, и пани Ольшинская простудилась. Подточенный нуждой и болезнями организм уже не смог справиться с новым тяжелым недугом.

Ирена ночами сидела у постели матери, меняла компрессы, поила липовым отваром, растирала скипидаром. В одну из таких ночей Ирена задремала. Мать разбудила ее и сказала слабым голосом:

— Я умираю, дочка. — Отдышалась немного и зашептала снова: — Выслушай меня до конца. Одна ты все равно не прокормишь троих детей и себя. Прошу тебя, Иренко, будь великодушной, послушайся меня, выйди замуж за Стефана.

— Не могу, мамо, — взмолилась Ирена. — Я буду работать день и ночь, только не заставляйте меня

выходить за него замуж.

— Не упрямься, дай умереть спокойно, — шептала мать.

Встав у кровати на колени, Ирена гладила и целовала тонкие, с синими прожилками руки матери, словно пыталась отогнать надвигающуюся смерть. Мать металась в жару, часто теряла сознание, уже не могла говорить. Придя на миг в себя, остановила на дочери туманный от жара взгляд. И этот взгляд просил: «Согласись!»

И Ирена сдалась. Она наклонилась над матерью, поцеловала ее и сказала:

— Хорошо, мама. Я выйду замуж за Стефана.

Пани Ольшинская сразу затихла. Из ее широко открытых глаз полились слезы. Через несколько часов у нее пошла горлом кровь, и к утру она умерла.

Ирена окаменела от горя. Сидела и глядела в одну точку, Юзеф стоял рядом, еле сдерживая слезы.

— Мамо, проснитесь! — плакали сестры.

Ирена хотела обратиться за помощью к Граевским, но пришел Стефан и взял на себя все хлопоты, связанные с похоронами. Он был молчалив, и Ирена была даже благодарна ему за это. Ей хотелось плакать, как плакали сестры, громко, навзрыд, но слез не было. Не заплакала она и тогда, когда о гроб матери застучали комья сырой глины. Только сжало горло. С кладбища вернулись в осиротевший неуютный дом.

Пани Брошкевич

Свадьба должна была состояться через месяц. Так решила тетя Марта, приехавшая на время из Бурката. Сразу после похорон она усадила возле себя Ирену и Стефана и деловито заявила:

— Вот что, деточки, горевать вам долго нельзя. Воля матери свята. Свадьба будет через месяц, в конце октября. Нечего ее откладывать, я должна возвращаться в Буркат.

— Мне все равно, тетя. — Ирена с неприязнью посмотрела на Стефана.

Тетя Марта сделала вид, будто ничего не заметила. Она притянула к себе племянницу, неловко поцеловала в щеку и продолжала:

— Все обойдется, уж я-то знаю. Берегите ее, — обратилась она к Стефану. — Ирена еще так молода.

— Не обижу, пани Марта, — заверил Стефан.

Вечером, когда он ушел, тетя Марта сказала Ирене:

— Будь с ним поласковее. Ласка хоть