Читалка - Я вас жду

у меня нет секретов. Поэтому она с таким усердием собирает меня на свидание с Трофимом Иларионовичем. Высыпает на стол всё содержимое облепленной мелкими ракушками шкатулки — часики, колечки, цепочки…

— Надень, Галочка, вот этот кулон, — уговаривает она меня. — И — вообще… Можешь его взять себе навсегда, на кой чёрт он мне! Забирай.

Отказываюсь, а она насильно суёт мне в руки кулон.

— К ситцевому платью? Не подойдёт, — доказываю.

Тётя Аня устало вздыхает:

— Жаль, мала ты ростом… Надела бы моё панбархатное платье, которое я всего раз надевала. Годы, Галочка, годы — от зеркала давно не отворачиваюсь. Не поможет, даже если разобью его вдребезги. Да, так о чём я? Кулон возьми, прошу тебя, платье тоже.

Смеюсь:

— Панбархатное платье, тётя Аня, в такую жару?

— Оно же вечернее, — настаивает моя хозяйка.

— Не хочется форсить, зачем?

— О, это уже по-моему! — восклицает тётя Аня, и гусиные лапки у её глаз, набухшие веки освещаются торжествующим светом. — Пусть мужчины принимают нас такими, какие мы есть. Правильно, Галочка, нечего выпендриваться перед ними! Скромность украшает…

— Тётя Аня, при чём здесь мужчины? — смеюсь. — Будет деловой разговор.

Анна Феодосьевна прищуривает глаза, узенькие щёлочки блестят: знаем, мол…

Смеюсь вместе с тётей Аней, а сердце бешено колотится: «Придёт ли в условленное время или замотается, забудет? Пять минут подожду и уйду».

Вчера мы с Русланом были в кинотеатре, смотрели «Неуловимый», зарубежный приключенческий фильм. Картина так себе, а вот Руслан был в восторге. Вместе с другими юными зрителями неистовствовал, выкрикивал: «Быстрее, быстрее!» — подгонял машину, преследовавшую контрабандистов. Потом я его проводила до самого дома, а он, как обычно, сочинил новый предлог, чтобы я зашла к ним: «Рыбки у меня в аквариуме совсем вымирать стали. Бабушка не знает, что делать, папа тоже».

Дверь нам открыл Трофим Иларионович. Вид у него был очень озабоченный, встревоженный. Правда, увидев сына со мной, он улыбнулся,

но тут же, обращаясь ко мне, сказал: «Извините» и к Руслану: «Пригласи, пожалуйста, Галину Платоновну в свою комнату — у бабушки Иннокентий Кириллович».

Мы с Геростратом сидели тихо, как мыши, и слышали отрывки разговора между больной и врачом.

— …дорогой мой Иннокентий Кириллович, это невозможно.

— Это ещё почему? — спросил громовым басом врач, недовольный ответом. — Опять внук? В прошлый раз, разрешите вам напомнить, вы выписались, не приняв полного курса…

— Иннокентий Кириллович, дорогой, войдите в моё положение.

— Никаких объяснений!

Молчание, шаги по комнате.

— Откладывать больше нельзя! — сурово бросает доктор. — Трофим Иларионович, почему вы молчите? Неужели вы менее заинтересованы в здоровье своей матери, чем я?

Ответа профессора Багмута я не услышала, зато явно представила себе выражение его лица.

«Безобразие! — возмущаюсь. — Чего он так на него взъелся?»

— … то-то же, — вновь загремел бас врача. — Давно бы так, давно!

— А долго меня там продержат, Иннокентий Кириллович?

— Игорь Петрович — волшебник. Ну, допустим, месяца два…

Слышно, как Лидия Гавриловна всплеснула руками.

— …без меня…

— Скажи, что ты хочешь взять меня в Сулумиевку, — рвётся к двери Руслан.

— Спокойно, дружище, — останавливаю его. — Бабушка знает.

— Почему же?..

— Стало быть, не доверяет полностью. И правильно.

— Я вам — кто? Чужая.

— Чу-жа-я?! — восклицает Руслан удивлённо. — Сказала!

— Т-с-с, — указываю на дверь.

Не расскажу же я Руслану, как его отец встретил моё предложение, подсказанное проректором Шамо! Усмехнулся, ответив уклончиво, что весьма тронут таким великодушием, затем, как бы опомнившись, добавил: «Посмотрим, не будем торопиться». — «А ведь надо, Трофим Иларионович».

Он как бы весь преобразился. Точно сказать, что стряслось с профессором в тот момент, не берусь, в одном лишь уверена: моё «а ведь надо» проложило дорожку в этот комсомольский парк, к скамейке, на которой сейчас сижу как на иголках.

Багмут-старший

назначил мне это свидание.

Вечерний ветерок морщит озеро, искажая отражения золотисто-розовых облаков. На берегу застыли тёмные человеческие фигурки — рыбаки. Удивительным терпением и выдержкой обладают они! Любопытно, смогла бы я просидеть целый день с удочкой и ждать, пока клюнет глупенький карасик? Сомневаюсь. У меня совершенно другая натура, я ужасно непоседливая. Недаром мой отец однажды сказал, что я ему напоминаю ртутный шарик. Правда, он тут же счёл нужным добавить: «Хотя иногда по усидчивости Галка превосходит самых упрямых учителей». Он имел в виду маму и, конечно, себя.

У того берега озера, в чёрной водяной глади отражаются белыми змейками несколько молодых берёзок… И в лесу вблизи Тумановки есть берёзовая роща. Как-то раз — я тогда ещё ходила во второй класс — мы с отцом отправились смотреть «тихий праздник цветения берёз».

Домой мы вернулись усталыми и счастливыми.

Я любила свой дом. В нашей хате всё говорило о скромности, непритязательности хозяев. Старая мебель, ситцевые занавески, жестяной абажур, даже старомодные ходики с гирями, какие теперь редко встретишь и в антикварном магазине. Зато — уйма книг. Толстой, Шевченко, Леся Украинка, Горький, Фадеев, Гончар. И музыкальные инструменты — баян, скрипка, гитара… Ноты, стопки пластинок.

Помнится, особенно мы любили весеннюю пору. Отец, бывало, говорил, что на рассвете слышит, как синичка клювом постукивает в наше окно, приглашает нас всех на улицу. Ему и в слякотную, промозглую пору мир был мил, так как он всегда находил необычное в обыденном. Это чувство любви к природе развилось во время воины, на фронте, где поминутно рядом с Жизнью шагала Смерть. Ничего удивительного! Земля, впитавшая хоть несколько капелек твоего пота, а что уже говорить о крови, становится тебе самой родной, самой любимой, самой прекрасной.

— Добрый вечер, Галина Платоновна.

Трофим Иларионович. Уф, наконец-то! С букетиком герберы… Тот же тёмно-серый костюм, в том же серобелом галстуке, в тех же жёлтых туфлях с