Читалка - Я вас жду

меня. Причём не так физически, как оттого, что всё время находился в напряжённом состоянии — в ожидании команды: «Включай!», «Водичка!», «Стоп!» Виталий Максимович сегодня дважды подходил к ному и, дружески похлопывая по плечу, сказал: «Дело у тебя, браток, пошло, строителем тебе быть на роду написано. Погоди, мастерок скоро вручим. Закончим школу, за учительский дом примемся. Не горюй, браток, — работёнки на сто лет хватит».

— Знаешь, Галка, а Виталий Максимович тоже её не любит, — замечает как бы между прочим маленький Багмут. — Никто её не любит, это уж точно.

— О ком ты? Кого это все не любят? — поражаюсь.

— Знаешь! — бросает Руслан уверенно. — Подругу себе нашла, хе!

«Он об Оксане, — догадываюсь. — Почему, спрашивается, он её так презирает?» Не расспрашиваю, а сам он не говорит. Да и Оксана всячески избегает встречи с мальчиком.

— Нарядилась сегодня — на стройку пришла мусор с четвероклассниками выносить. Мы с Виталием Максимовичем смеёмся, животики надрываем, — продолжает Руслан. — Секретарю райкома Малюку понравиться хотели, а он поздоровался с ней кивком и — всё. Всем правиться она хочет…

— Что ты там лепечешь, Руслан? Несёшь околесицу и забываешь, что смеяться над старшими, над учительницей — нельзя, — делаю ему строгий выговор.

— А я, Галка, не выдумываю, — остаётся невозмутимым Руслан. — Ты ничего о ней не знаешь. Или, может, знаешь? — полностью перехватывает инициативу в спои руки маленький Багмут.

Мне кажется, мы поменялись ролями: он взрослый, знающий человек, а я девчушка, загнанная в угол.

— Ты о чём?

Руслан продолжает подтрунивать:

— О том же, уважаемая Галина Платоновна, о вашей подруге, которая…

«Противное существо, деспот!» — браню его про себя.

— …была лучшей студенткой педагогического института, многообещающей аспиранткой, — продолжаю в его тоне, взвинченная.

— …которая ходила за моим папой до самого нашего дома, которая ждала его у подъезда с покупками.

— И правильно! — восклицаю. — Твоему отцу ходить

по магазинам некогда было, а бабушка…

А никто не просил. Сама! Я слышал, как папа злился на неё: «Оксана Ивановна, извините, не нужно так, не нужно». А она продолжала…

— Прекрати! — зажала я уши ладонями.

Дельфин на площади

Коля Грибаченко не даёт мне скучать и, как члену райкома комсомола, подыскивает одно задание за другим. Как, например, вот это — проверка сулумиевского детского комбината… В этом маленьком царстве солнца и улыбок, заразительного смеха и искренних слёз я была всего один раз, когда Софья Михайловна впервые забирала своего Павлушу «со смены». А теперь бываю тут почти ежедневно. В комиссию вхожу. А создана она потому, что бывшая директриса Орлюк в компании с шофёром Андроном обкрадывали детей, а ворованные продукты и костюмчики передавали в такие же грязные руки. Не верится, что в этих светлых комнатах, по этим мягким пушистым ковровым дорожкам, мимо пёстрых игрушек прохаживался человек в белоснежном халате, но с чёрным сердцем. Как можно одной рукой гладить ребёнка, а другой обворовывать!

Члены комиссии проверяют бухгалтерию, кухню, кладовки, я же по своей «линии» интересуюсь воспитательницами, нянями, ну и, конечно, детворой.

Прислушиваюсь к их захлёбывающемуся смеху и торжествую: счастливее этих детей на свете не было и нет! А через минуту дружное, громкое рыдание приводит меня в ужас. Павел Власович говорит, что тут куются кадры для школы. Ну и кадры!..

Между прочим я сделала одно маленькое открытие: каждое «не» обижает детей. Доярка Оксана Приходько, забирая трёхлетнего Вову домой, похвалила его за что-то и сказала: «Ненаглядный мой!» Мальчик обиделся, заплакал: «Я наглядный»…

Для воспитательниц детсада это, разумеется, не в диковинку. Они здесь знающие, опытные, любят свою работу. Приглядываюсь к новенькой — Антонине Валерьяновне Демченко, только что выпорхнувшей из педагогического. Её звонкий голос так и преследует меня: «Голо-бородь-ко, ру-ки, ру-ки», «Голо-бородь-ко, стой! Ты ку-да?», «Голо-бородь-ко, будешь нака-зан

!»

«Чего она к нему прилипла? — возмущаюсь. — Чем он хуже других? В группе более тридцати, а только и слышно: «Голо-бородь-ко! Голобородько!» Нельзя так: ребёнок привыкнет и тогда твои замечания не окажут никакого воздействия. У настоящего педагога не должно быть любимчиков и пасынков».

Прежде чем одёрнуть молодую воспитательницу Демченко, решаю сначала разобраться в четырёхлетием Голобородько. Худенький, живое лицо, не знающие покоя глаза. Непоседа, полон кипучей энергии. Она о нём так и клокочет.

Антонине Валерьяновне двадцать два года. На вид она ещё моложе: мальчишеская фигура, короткая стрижка, нос остренький, а в общем симпатичная.

Заложив руки назад, она наблюдает, как её питомцы без умолку тараторят, сопя носами, возводят на песке город. Я стою сзади, и воспитательница это чувствует: то и дело поправляет воротничок на платье, который и не думал выступать из-под халата.

Дети трудятся дружно, как муравьи. Сооружают дома, прокладывают дороги, асфальтируют площади, разбивают скверы. По главному проспекту тянется вереница разноцветных машин. Легковые, грузовые, самосвалы. Бог ты мой, а это что? На главной площади воздвигаемого города лежит ярко-красный пластмассовый дельфин, нос которого упирается в сквер, хвост — в железную дорогу.

— Антонина Валерьяновна, дельфин в самом центре города?!

Девушка оборачивается ко мне и с тихой улыбкой поясняет:

— Очевидно потому, что дети много хорошего слышали об этом умном животном. — И окрепшим голосом добавляет: — Захотели — пусть. Инициатива, самостоятельность…

Не соглашаюсь. Детей надо подправлять: дельфин, да ещё такой большой, в центре города не лежит. И до того красный, что от одного цвета глазам больно.

— А почему Олежка Голобородько не строит? — указываю на малыша, который стоит под навесом, заложив по-взрослому, как воспитательница, руки за спину.

— Он ничего не любит, — опережает Антонину Валерьяновну девочка. — Баловаться только.

— Правда, Олежка? — спрашиваю. — Почему не строишь