Читалка - Я вас жду

ребята в ученической бригаде, как они сияют, когда в бункере кипит зерно, ими выращенное!

Эти слова — истинная правда. За нашей школьной производственной закреплено учебно-опытное поле площадью в пятьдесят гектаров, с которого ежегодно снимают самый высокий урожай в районе, а иногда и в области. В опытническую работу вовлечены практически все школьники с первого класса по десятый.

— Оно-то верно, — соглашается Довбыш и с озабоченным видом задаёт вопрос: — Только вот все ли из производственной становятся колхозниками? Большая часть разлетается кто куда.

— Совсем не так, Семён Андронович, — вступаю в разговор.

Председатель откидывается назад, рассматривает меня с улыбкой.

— Даже «совсем»? — переспрашивает он.

— Да, совсем не так, — повторяю. — С каждым годом всё меньше и меньше уезжают из Сулумиевки. В нынешнем осталось двадцать девять выпускников.

Наш председатель так быстро не сдаётся:

— Да что там говорить! Всё же интересы колхоза для вас, Троян, как и для других педагогов, надо прямо сказать, на втором месте, а может, и на третьем.

Среди учителей прокатился удивлённый, укоризненный шёпот, члены правления переглянулись, лишь директор школы остался невозмутим. Правда, его выдали брови — вздрогнули, взлетели вверх и застыли.

— Надеюсь, товарищ Довбыш нам объяснит, что он имел в виду? — спросил он.

— Почему бы нет, — быстро откликнулся Семён Андронович. — Строительство школы, Павел Власович, отнимает в самую горячую пору много рук. Не мешало бы учесть и другое: строитель, что в прошлом цыган… Кочует — такова профессия.

— Ах, вот оно что, — внимательно посмотрел директор на своего бывшего ученика. — В какой школе и в каком веке вас учили боярскому местничеству? Молчим? А колхоз, наш колхоз разве не нуждается в строителях, товарищ председатель?

— Ещё как, — отозвался Довбыш. — Однако мне сейчас, сию минуту люди нужны вот как, — провёл он ребром по горлу. — На свёкле, прошу учесть, дорогой Павел Власович, одни старухи.

— Что ж, поможем

. А от будущих строителей, пожалуйста, не отворачивайтесь. Чтобы сохранить в каждом сельском школьнике привязанность к родным полям, нужно строить, и много. Одним Домом культуры да новой школой, Семён Андронович, не обойтись!..

Довбыш, устало понурив голову, слушает Суходола, а я тем временем с сочувствием наблюдаю за председателем. Этому человеку всего-навсего тридцать лет, а выглядит он далеко не молодым. Крепко сбитый, со здоровым румянцем на щеках, а под глазами мешки, как у старика. И лоб весь изрезан глубокими складками. Большое хозяйство, работы непочатый край. Недаром о таких людях анекдот ходит: «Сколько часов в сутки трудитесь, товарищ председатель колхоза?» — «Двадцать четыре». — «Позвольте, а когда спите?!» — «После работы, разумеется».

Глядя на Довбыша, утомлённого разъездами по полям, лугам, фермам, планёрками, собраниями и спорами с подрядчиками, срочными вызовами к начальству, задаю себе вопрос: откуда у него берётся время, чтобы прочитать свежую газету, проведать больного колхозника, забежать в школу, в детский сад, проверить, отправлен ли на вокзал автобус за артистами, приезжающими в Сулумиевку на гастроли? Он у своего бывшего наставника Павла Власовича научился делать для человека больше, чем может.

Директор, издали вижу, подходит к зданию правления колхоза. Ему кланяются, руку пожимают. Трудно сегодня быть героем современников. В Сулумиевке теперь людей со средним и высшим образованием немало.

Чтобы служить таким примером, надо обладать особо высокими качествами. Павел Власович знает: за его трудом, за его личной жизнью следят все и судят о нём придирчиво — да, придирчиво! — строго и бескомпромиссно. Все. Взрослые, дети и вон те, которых сегодня торжественно принимали в школьную семью. Они ещё совсем маленькие. Притаившись за жиденькими оградами, они шустро и бесшумно, как белочки, перебегают из одного двора в другой. Завтра эти новобранцы под руководством Суходола начнут пробивать просеку к высотам науки.

18 сентября, суббота

.

Руслан взял удачный старт: в классном журнале — ни одной двойки, в мастерских трудится неплохо и на стройке делает успехи. Радуется мальчик и весточкам из дому, хотя это скрывает от меня. К слову, в Сулумиевке никто не получает столько писем, сколько мы с Русланом.

Мальчик, пробежав глазами письмо отца, откладывает его в сторону, а со мной делается что-то невероятное. Я своё ещё не читала, а воображение уже разыгралось. Волнуюсь, переживаю. Что со мной происходит, что происходит? Неужели я влюблена? В кого?! В профессора Багмута? Смешно! Он мне, конечно, правится, не без того; побеседует с тобой, прочтёшь его статью, письмо — чувствуешь, будто получил какой-то заряд чистоты, веры. Но при чём тут любовь?

Это какая-то особенная привязанность, назовём её душевной. Что касается любви, то я ещё никого не любила, не испытывала такого чувства, которое можно было бы сравнить с поэзией и солнцем…

Каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут назад я торчала у окна, ждала тётю Лину, а когда та, наконец, показалась и стала открывать калитку, сердце моё остановилось. Сейчас, подумала, тётя Лина протянет два письма и непременно с весёлым лукавством скажет: «Сурприс, Галина Платоновна».

Сумка почтальонши, обратила я внимание, имеет три отделения: то, что побольше, — для газет, журналов, бандеролей, среднее, в этом я почему-то уверена, — для писем радостных, третье — для печальных. Два года назад я получила горькую весть о болезни отца именно из третьего…

— Галина Платоновна, вам сурприс, — подаёт мне письмо тётя Лина.

Одно, только мне. Внутри у меня всё замирает, но прикидываюсь спокойной, равнодушной. Опускаю со скучающим видом плотный продолговатый конверт в боковой карман халата.

— Спасибо, тётя Лина, — благодарю и, не успев переступить порог, уже распечатываю конверт. — Итак, Трофим Иларионович, о чём вы? Отклик на несколько осторожных похвал в адрес Руслана?

Точно, угадала!

«Несмотря на Ваш, дорогая Галина Платоновна, («дорогая» — впервые!) оптимизм и