Читалка - Я вас жду

а у самого входа в будущее здание висит очередная «Молния».

— «Молния», надо полагать, выпущена сегодня, может вчера, а данные — за какой период? — обращается Кирилл Филиппович Малюк к Павлу Власовичу.

Директор делает неопределённый жест.

— Думаю, вчерашние, а в общем…

— Может, Галина Платоновна уточнит? — оборачивается ко мне министр. — Заодно объяснит, почему не указано, какой план выполнен. Декадный, месячный, годовой?..

Меня словно окатили ушатом холодной воды. Какой промах! Как это мы сами не додумались? Надо же…

Собираюсь ответить, а тут помощник прораба, секретарь школьной комсомольской организации Сергей Романюк показывается на стремянке. Директор представляет его, и на вопросы гостей отвечает уже он. От смущения несколько сбивчиво. «Молния», как правило, объясняет Серёжа, вывешивается ежедневно в конце смены — и данные за этот же день. Замечания будут учтены, «Молния» — вчерашняя.

Гости с Романюком обходят стройку.

— Как у вас со стройматериалами, перебоев нет? — обращается министр к Романюку.

— Бывают, товарищ министр, довольно часто, — отвечает Серёжа. — Хотя в последние дни графика стали придерживаться.

— Чем объяснить?

— Мы сами поехали на завод стройматериалов и поговорили с комсомольцами по душам, по-комсомольски.

Малюк, держась в сторонке, втихомолку, как и я, любуется Сергеем.

— Павел Власович, это случайно не тот ли самый «неисправимый» ученик, который учительницу лягушкой до смерти напугал? — спрашивает он весело. — Его за это долго прорабатывали…

— Тот самый, — кивает головой Суходол.

— Должность обязывает? — обращается затем секретарь райкома к Ларисе Андреевне.

— Ещё как!

Два года назад наш любимец Серёжка выкинул такую штуку, что шуму было на весь район.

В селе редко встретишь человека, который бы боялся лягушек, а вот наша Оксана Ивановна до смерти их боится. Увидит лягушку — визг поднимает, будто перед ней тигр. Откуда у неё такая странность? Ведь и родилась и выросла в селе.

Как-то шутки

ради ученик восьмого класса Серёжа Романюк решил её напугать и себе в помощники взял Лёню Вереса. Лёня отвлёк работавшую на огороде учительницу, а зачинщик тем временем забрался через окно в кухню и бросил лягушку в кувшин с молоком. При этом Серёжа, смеясь, доказывал: «А засыплемся, скажем — что тут такого? Лягушек кладут в молоко, чтобы было холодным и не прокисало».

И вот этот самый «неисправимый» Романюк, одетый в брезентовую куртку и железную каску, прощается с министром:

— Обещаем, товарищ министр. Обязательно пригласим на открытие.

20 октября, среда.

Обидно, стыдно. Разыскиваю с нашими красными следопытами героев по всей стране, а они рядом, в нашей хате. Не приехал бы Анатолий Владимирович, то так и не узнала бы, что… Нет, я, пожалуй, начну с того, зачем приехал в Сулумиевку известный в стране хирург ленинградец Пекура.

К нам в учительскую после уроков заходит седой, однако довольно ещё бодрый на вид мужчина и бойко представляется: я, мол, такой-то и такой-то. Затем, немного смутившись, объясняет цель своего приезда. Он работает над книгой воспоминаний и разыскивает оставшихся в живых товарищей, свидетелей боевых действий в годы Великой Отечественной.

— В сорок первом году мы защищали и Сулумиевку от фашистов. Я тогда был младшим лейтенантом, стрелковой ротой командовал. Тут, честно говоря, немец нас крепко помял и окружил…

Молча переглядываемся, с сочувствием ждём продолжения рассказа. Но гость достаёт из бокового кармана справку и подаёт её сидящей подле него Софье Михайловне.

Справка переходит из рук в руки. Написана она председателем нашего сельсовета Семёном Михайловичем Мирошником. Читаю и я:

«Документы при подходе немецко-фашистских оккупантов к Сулумиевке были сожжены. Интересующий вас человек (приблизительно 1931 года рождения) десятилетний в ту пору мальчик Вася Кусенко опросом местного населения не установлен».

— Такой у нас не проживает, — заявляю я авторитетно. — Мы бы знали.

— Галина Платоновна — руководитель

красных следопытов, — объясняет Лариса Андреевна. — Да и я бы знала: родилась здесь, выросла.

— Какая досада, — вздыхает Анатолий Владимирович. — Но ведь был такой мальчик, был! — восклицает он. — Бесстрашный паренёк!..

Хочется спросить: «Может, это случилось в другом месте, да и фамилию, имя могли забыть? Сколько лет минуло!» Однако молчу.

Тишина. Гость то и дело пожимает плечами, вздыхает. Вдруг он встаёт, подходит к окну и, указывая на холм, на котором раскинулся фруктовый сад, спрашивает:

— А по ту сторону холма есть село?

— Нет, — отвечает Лариса Андреевна. — Правда, было до войны, Камышовка. Немцы его сожгли дотла, вместе с жителями: командир партизанского отряда был камышовский.

Опять тягостное молчание. Угрюмые, задумчивые лица.

— Тогда он из Камышовки! — произносит задумчиво Анатолий Владимирович. — Мальчик полз к нам с той стороны… Может… как знать?

— А какой подвиг совершил мальчик? Расскажите, пожалуйста, — прошу.

Синяя кастрюля

…Тонкий зубчатый лес, заболоченный луг, камыш, чёрные и рыжие клубы дыма с огненными сердцевинами — рвутся снаряды.

Пушки, миномёты, автоматы, штыки — ничто не в силах пробить брешь в нашей обороне. Полк майора Козлова стоит насмерть. Тогда гитлеровский генерал бросает на этот маленький клочок земли авиацию, подтягивает на транспортёрах пополнение, окружает полк, прижимает к непроходимому болоту.

Гремит радиорупор, картавый голос горланит: «Русские, сдавайтесь! Ваш полк окружён, рассечён, вы голодаете, у вас нет боеприпасов, много тяжелораненых…»

К сожалению, всё это было правдой.

В первую ночь окружения ни одному нашему воину не удаётся проскользнуть сквозь сплошную стену заградительного огня и фейерверк осветительных ракет.

В особо тяжёлом положении оказалась рота младшего лейтенанта Пекуры. Её бойцы стоят уже около двадцати часов по пояс в болотной воде и сдвинуться с места до наступления сумерек не могут. Раненых приходится держать на «стульчиках», сплетённых из рук.

Пекура,