Читалка - Я вас жду

секунды, взгляд его потускнел.

— С вами нельзя не согласиться, — ответил он, вздохнув. — Обстоятельства сложились так, что…

— Доброе утро, Галина Платоновна! — рванулся вперёд Руслан.

— Доброе утро.

Окно первого этажа, через которое Лидия Гавриловна подавала в прошлый раз рюкзак, так же распахнуто, но сейчас из него никто не выглядывает. Оно затянуто занавесом, который раскачивается от бензиново-пыльных воздушных волн.

— Папа с бабушкой? — спрашиваю шёпотом, чтобы внутри, не дай бог, не услышали моего голоса.

— М-м.

— Руслан, что за новость — «м-м»? Ты что, немой?

— Вы тоже…

Правильно подметил, бесёнок.

— Отучиваюсь.

— Спорим, кто скорее, спорим?

На пляже занимаем прежнее место невдалеке от пешеходного моста. Здесь людей меньше, есть деревья, под тенью которых можно спрятаться, когда жгучее солнце в зените.

Меня беспокоят солнечные ожоги на спине мальчика. Совесть мучит, что не предупредила их, но голос у меня ровный:

— Тебе крепко попало за то, что спину спалил? Бабушка, наверное…

— Хм, — усмехается Руслан. — Она не знает.

— А папа?

— Он — да. Спиртом смазал, чтобы по болело.

— Жаловался?

— Он сам догадался, сам! Слышит, кручусь, порчусь — подходит, говорит: «А ну-ка покажи, что там у тебя?» Меня поругал немножечко, а вас — нет. Только спросил, не скучно ли было нам.

— И что ты ответил?

— Смешно стало, рассмеялся я. С Галиной Платоновной, говорю, папа, не соскучишься. Она вроде товарищ, мальчик какой-то, а не учительница. — Руслан спохватывается, не задел ли меня. — Плохо сказал? Обиделись?

— Чего ради? — удивляюсь. Встаю. Встаёт и мои подопечный. — Послушай, Руслан, говори мне «ты».

Мальчик склонив голову на плечо, рассматривает меня настороженно и с хитрецой: не верит в искренность предложения.

Допрыгалась! Попала впросак, а отступать нельзя, поздно.

— Не хочешь? Это почему же?

— Мне-то что! Вам перед другими будет неудобно.

— Ну вот ещё! — смеюсь. — Мы с тобой брат и сестра… Чем плохо

? Смахиваем друг на друга. Разве что глаза у нас разные: у тебя чёрные, у меня — зеленоватые. Зато носы — две капли воды…

— Веснушки тоже разные, — перебивает Руслан.

Отмахиваюсь:

— Велика печаль! Нельзя же, чтобы всё точь-в-точь было.

Мальчик изучает меня с ног до головы, будто впервые видит.

— Глаза у вас тоже вроде с веснушками.

— Правда? Возможно, — соглашаюсь и протягиваю ему руку. Он её жмёт что есть силы. — Значит, на том и порешили — «ты»?

— По-жа-луй-ста, мне-то что.

Бредём по шумному берегу вдоль реки. У резкого поворота, где пляжников раз-два и обчёлся, выкрикиваю: «Вдогонку!» и делаю стремительный рывок. Маленький Багмут — за мной. «Перегоню! Перегоню!», — слышу его задорный голос.

— Быстрее, быстрее! — подгоняю его.

— Вы… ты, наверное, перворазрядница, да?

— Не болтай, беги, живее!

Руслан отстаёт. На ходу делаю кувырок, ещё один, чтобы дать ему возможность меня догнать, и тут же ловлю себя на том, что поступила опрометчиво: Руслан может воспринять это за бахвальство.

Детям, особенно мальчишкам-сорванцам, далеко не безразлично, когда кто-то знает больше, делает что-то лучше, чем они. Только наставнику своему они такое прощают. Более того, его авторитет неизмеримо возрастает. А вот Руслан — другой, душа у него ранимая.

Ему в детсадике, затем в школе, во дворе, везде и всюду напоминали, напоминают: «Твоя мать солистка оперного театра, а ты — хулиган», «Твой отец — профессор, доктор наук, а ты — двоечник», «Твоя тётя — знаменитость, а ты — лентяй…» Вокруг столпы, один Руслан букашка. Разве ему не обидно? Ему противна жалкая незаметная роль, и он стремится тоже чем-то выделяться. Неважно, чем. Лишь бы сделаться заметным, лишь бы о нём заговорили, его устраивает и слава Герострата.

Притворяюсь сильно уставшей, тяжело дышу. Руслан меня перегоняет, бежит, оглядываясь назад. У него счастливое, ликующее лицо.

Возвращаемся на Куйбышева, 28. Уже сумерки, а улица по-прежнему шумит, неистовствует. Никак не привыкну к городской

сутолоке. Я оглушена непрестанным грохотом, скрежетом, голова кружится от снующих туда-обратно людей, автомобилей, троллейбусов.

— Руслан, громче, ничего не слышу, — то и дело обращаюсь к пареньку, рассказывающему о том, как ему нравится стоять в тихую погоду у моря и наблюдать за горизонтом, где далеко-далеко плывёт, похожее издали на игрушечное, судно.

— Галина Платоновна, у каких морей отдыхали? — задаёт он вдруг вопрос.

— У никаких.

— Как так? — останавливается Руслан.

— Не была, и всё. А ты в каких сёлах побывал? — спрашиваю в свою очередь.

— Проезжал только мимо поездом, самолётом пролетал. А с неба здорово интересно — кубики вроде какие-то, а леса — щёточки…

Вспоминаю слова Максима Тимофеевича Шамо: «Тут цветы — в вазах, хлеб — на полках, молоко — в бутылках с фольговыми крышечками, картофель — в сетках…»

Всюду побывал сынишка доктора наук и знаменитой певицы — у морей, в горах, на просторных площадях городов, летал на авиалайнерах, плыл на комфортабельных теплоходах, а сёла видел лишь из окон и иллюминаторов.

— Пожил бы немного в селе, так понял бы, что интереснее не сверху и не мимо, — замечаю. — Руслан, ты бы хотел поехать со мной в Сулумиевку?

— А возьмёте?

— С удовольствием, если тебе разрешат. Побудешь с месяц, с деревенскими мальчишками познакомишься. Поле, лес, речка… Уверена, скучать не придётся.

Руслан хватает меня за руки.

— Идём к нам.

— Не могу, неудобно. Да и заниматься мне надо.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста, — умоляет меня мальчик и смотрит почему-то вверх.

Из окна выглядывает Трофим Иларионович. Он, видимо, уже тревожится за сына.

— Добрый вечер, Галина Платоновна. Почему бы вам действительно не зайти?

Стою в нерешительности, в растерянности. Не знаю, как быть: удобно ли, да ещё в таком наряде?

— Одну минуту, — произносит Багмут и исчезает.

Как быть? Положеньице хуже некуда! Профессор уже стоит подле меня.

— Разрешите, — снимает он с моего плеча сумку.

Руслан открывает нам дверь