Читалка - Я вас жду

гостиница?

— А как же! Новая.

— Тогда всё в порядке.

Мы прошли немного.

— И кинотеатр, надеюсь, есть?

— Есть. Тоже недавно построили.

— Прекрасно. Сниму номер и — в кино. Согласны?

— Можно, — кивнула я. — Только…

Багмут остановился, у него вздрогнули брови.

— Фильм, Трофим Иларионович, старый — «Весёлые ребята». Я его смотрела — ого когда! — когда была совсем маленькой.

— Хорошая картина. Классика отечественного кинематографа. Её можно смотреть и смотреть.

— Да, Трофим Иларионович…

Не могу объяснить, почему в начале этой встречи с Багмутом я чувствовала себя гораздо скованнее, чем раньше. Вела себя так робко, будто меня за руку привели записываться в первый класс и со мной беседует сам директор школы!

Кинотеатр понравился гостю.

— Это же, Галочка, бросок в далёкое будущее! В столице, по-моему, редко строят так красиво и умно.

Погас свет. На экране замелькали кадры, и… нас в мгновенье ока отбросило назад, в далёкое прошлое: фильм давний, лента рваная. Особенно раздражал звук; в зал доносилось не пение Утёсова, Орловой, а скрежет, рычание и грохот, будто реактивный самолёт брал звуковой барьер. Зрители возмущённо топали ногами, требовали: «Рам-ку, рам-ку! Зву-ук! Директора на выход!»

— Я же говорила, — склонилась я к профессору, который в тот момент о чём-то думал. В кромешной тьме и гомоне я чувствовала себя смелее: — О чём вы, Трофим Иларионович?

— О вас, — обернулся он ко мне.

Что именно, я побоялась спросить, поэтому предпочла молчать.

— Думаю о том, что вы слишком болезненно воспринимаете этот хаос, — он взял мою руку в свою. — Испытываете неловкость передо мной, словно вы в чём-то виноваты.

Хаос?! Мне вдруг очень захотелось засмеяться и сказать: «Греки, Трофим Иларионович, утверждают, что из Хаоса родилась Любовь и благодаря её великой силе начал создаваться мир». С трудом пересилила это желание.

Мы вышли на улицу. Разыгравшаяся днём вьюга совсем угомонилась. Стояла тихая зимняя погода. Под ногами похрустывал

свежевыпавший снег, а над головой висел чёрный, полный звёзд небосвод. По центральному проспекту прохаживались парочки.

Он взял меня под руку.

— Теперь куда?

Вот именно! Куда?.. Не успела я ответить, как Трофим Иларионович, откинув голову назад, задал ещё один вопрос:

— А вы? Где вы, Галочка, ночевать-то собираетесь?

Я ждала этого вопроса и обрадовалась ему.

— У Екатерины Васильевны. Я о ней рассказывала. Её муж Николай Грибаченко секретарь райкома комсомола. Симпатичная пара! Давайте пойдём к ним, хотите? Близко, минут пять ходьбы.

— Удобно ли?

— Ерунда. Свои люди.

Шальной вихрь кружил перед моими глазами весь мир. Трофим Иларионович взял меня под руку! Я испытывала торжествующую радость и одновременно какое-то новое чувство, чувство необъяснимой тоски…

На Ломоносова, 7 мы остановились. Почти во всех окнах этою небольшою дома горел свет, и оттого снег был исчерчен золотыми полосами.

Посмотрела наверх. На втором этаже, в знакомой мне квартире, светилось лишь одно окно. «Катенька, очевидно, ещё не вернулась из больницы, — подумала я, — а «шеф-повар» возится на кухне».

— Здесь, Трофим Иларионович, живёт человек, творя-ший чудеса.

— Вы имеете в виду Екатерину Васильевну?

— Ну да, именно её.

Мы вошли в парадное, поднялись на второй этаж.

— Сейчас. Минутку…

Я ошиблась: на кухне хозяйничала Екатерина Васильевна. Она разделывала большую рыбину и вся была в серебристых чешуйках.

— Руки вам подать, Трофим Иларионович, не могу. Разве что локоть…

Есенин как-то заметил: «Казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство». Нет, Катенька не рисуется. Она и есть такая, такая у неё душа. Своей простотой, шутками и улыбкой она быстро располагает к себе людей. Почему же в первый раз я так ошиблась? Настроение…

Екатерина Васильевна жалуется на мужа:

— Притащил кашалота, оставил записку: «Уезжаю в Малиновку» — и был таков. Трофим Иларионович, пожалуйста, к телевизору, а мы тут с Галиной Платоновной что-нибудь сообразим

.

— Могу составить компанию, — предлагает свои услуги гость.

Затаиваю дыхание: уж больно хочется посмотреть, как профессор, проректор института, возится на кухне.

Хозяйка делает строгое, почти суровое лицо. Одни глаза её выдают — в них смешинки.

— Ни в коем случае! — восклицает она. — Я по вполне понятным причинам за возвращение к матриархату, но гость есть гость. Посуду после еды помыть, возможно, разрешим.

У неё всё горит под руками. Накрошила лук, поставила на плиту рыбу и уже подаёт мне из холодильника масло, холодец, сыр, колбасу. Не успеваю всё это расставить на столе — она уже хлеб нарезала тоненькими ломтиками. Проворная!

— Галя, а ведь он вас любит, — шепчет Катенька, высыпая из кулька на тарелочку печенье.

Чувствую жар в щеках, однако притворяюсь очень удивлённой.

— Катенька, что за шутки…

— А я всерьёз, — отзывается она весело, кивая в сторону комнаты. — Представительный, умный…

Хочется слушать её ещё и ещё, поэтому молчу и только пожимаю плечами.

— Не стойте же, как растерявшаяся невеста, — шутливо покрикивает на меня Катенька. — Несите поднос к столу!

Лишь на пятый день Екатерина Васильевна разрешила нам посетить Руслана.

Мальчик встречает нас, сидя в постели. Ведёт себя как взрослый: свою радость он скрывает шутками. Глаза его светятся от счастья.

— Жалобы на Галину Платоновну есть? — спрашивает перед уходом Трофим Иларионович.

— Пока нет, но будут, — отвечает Руслан в тон.

— Тебе трудно говорить, сын?

— Да нет, — взмахивает мальчик рукой.

— Жалобы, значит, будут? — напоминает ему Трофим Иларионович.

— Да, если Галка меня отсюда быстро не заберёт, то опять сяду на двойки, а она провалится на сессии.

Мы с Трофимом Иларионовичем переглядываемся: Руслан беспокоится об отметках!

— Ничего, не подкачаем, — заверяю мальчика. — Ка-ак, нажмём, сразу нагоним.

— Твои опасения, Руслан, мне понятны, меры будут приняты, — весело отзывается отец. — Ну, а какие у тебя желания, просьбы, что тебе ещё купить