Читалка - Я вас жду

. Конечно, если бы в это время работали старшеклассники, то, возможно, всё обошлось благополучно.

Дидусь приступает к работе. Засыпает в бочонок карбид, туда же наливает воду. Широко расставив ноги, нагибается, прикрепляет шланги, идущие от бочонка к редуктору кислородного баллона и горелке.

— Хорош! — восклицает Дидусь и подносит зажжённую спичку к соплу горелки. — Вот и вся музыка, помощнички! — добавляет он наставническим тоном, косясь в мою сторону. — Раскусили? Поехали!..

Не отступаю от сварщика ни на шаг, пока благополучно не было приварено первое перильное ограждение. Лишь затем, попросив Оксану глядеть в оба, ухожу на третий этаж, а позже, убедившись, что всё в порядке. — в школу. По дороге забегаю на почту. Два письма от Трофима Иларионовича. Одно — мне, другое — сыну. Своё распечатываю тут же.

«Милая Галочка!» — перечитываю это коротенькое и новое, многозначащее для меня обращение. Задаю себе вопрос: может, профессор слышит в моих письмах биение моего сердца, поэтому?.. Допустим, что так? Но ведь Багмут не мальчишка, чтоб разбрасываться словами. Уже то, что на Новый год собирается приехать, о многом говорит. Профессор Багмут, думаю, приезжает повидаться не только с сыном…

Читаю дальше:

«У каждого человека от рождения до конца жизни своё выражение лица, своя улыбка. Пишу это письмо и мне кажется, что Вы сидите напротив, и я вижу Вас».

Так он мне, признаюсь, ещё ни разу не писал, ни разу! Радуюсь, прячусь от других, чтобы скрыть эти новые для меня чувства. Свадебный марш Мендельсона то и дело слышу и вдруг — такое несчастье, горе! Пишу эти строки и вижу перед собой заплаканную Оксану» которая докладывает директору, что в случившемся виновна только она, больше никто.

— Ни Троян, ни прораб, ни Дидусь.

— Выгораживаете алкоголика, — хмурится Павел Власович.

— Я никого не выгораживаю, — бросает Оксана, — Дидусь, уходя, строго-настрого предупредил, чтобы никто не подходил к аппарату. А я из виду упустила» что мальчишки такого возраста очень

любопытны» на уме у них «дай-ка попробую…» Поднялась наверх, где работал весь класс… Завтра сама пойду в прокуратуру, сама!

— Хватит, уймите свои нервы! — восклицает директор. Он вспомнил о её заявлении. — Вы просили за свой счёт отпуск — считайте, что вы уже в отпуске. Уезжайте, отдохните.

— Теперь, Павел Власович, я не поеду, — решительно заявляет Оксана. — Бежать от ответственности, сваливая на кого-то свою вину? Никогда!

Оксана, милая Оксана, умница! Я горжусь тобой — ты настоящий друг, а я… жду человека, которого ты любишь…

Руслан тоже не спит. Всё время высовывает голову из-за ширмы и шёпотом, как бы боясь кого-то разбудить, произносит: «Галка, — слышь? — никто не виноват, никто! Только я! Это я сказал Михайлику: «Давай попробую. Я — раз, а он тут руку забыл…»

А наш прораб?

Входит в кабинет директора и глухим голосом докладывает:

— Товарищ директор, всю ответственность беру на себя. В Каменске-то меня предупреждали, что собой представляет Дидусь. Подобного алкоголика, сказали, на белом свете не сыщешь…

Выслушав до конца прораба, Суходол замечает:

— Дорогой и добрый Виталий Максимович, не терзайте себя, пожалуйста, сварщик сегодня на редкость был трезв. Единственная его вина заключается в том, что, уходя, забыл положить в карман… газосварочный аппарат.

Руку помощи протянул нам с Оксаной математик Недилько. Хотя в несколько странной форме.

— Дежурить на стройке сегодня должен был я, — начал он и, поправив галстук, добавил: — Мы с Оксаной Ивановной поменялись по моей инициативе и настойчивой просьбе.

— Поменялись, так что? — косо глянула я на Олега Несторовича.

— Какая вы недогадливая, — сокрушённо покачал он головой. — В графике дежурств числится кто? Я, а не Кулик. Если дойдёт до прокуратуры, то непременно заглянут в график…

Я ляпнула:

— Не волнуйтесь, Олег Несторович, к ответу вас не привлекут.

Математик отпрянул назад, до того его поразили мои слова. С минуту он глядел на меня, потеряв дар речи.

— Галина Платоновна,

за кого вы меня принимаете?! — воскликнул он. — Я же собираюсь заявить, что это произошло на моём дежурстве!

Краснею до корней волос. Стыдно, человек готов пострадать за другого, а его обвиняют в трусости.

— Простите меня, — искренне извиняюсь перед ним. — Вы очень благородны, вместе с тем, поймите, нельзя идти на такой обман даже из самых лучших побуждений.

17 декабря, пятница.

Колесо завертелось. Медленно, скрипя, однако без остановки. На мать Михайлика Анастасию Сидоровну не повлияли ни слёзы, ни мольбы сынишки. На следующее утро она отправилась в прокуратуру и вернулась с повестками. Павла Власовича, меня, Оксану вызывал следователь. Каждый из нас должен был явиться в указанное ему время, я — первой, как главный виновник события.

«Явиться в одиннадцать часов утра к следователю каменской райпрокуратуры т. Пересаде», — прочла я и вся сжалась от волнения. Когда немного успокоилась, то обратила внимание на фамилию человека, в руках которого теперь всё моё будущее — Пересада. Знакомая фамилия. Ну да, знакомая! Это же экс-директор тумановской школы, номенклатурный Борис Михайлович!

…В пустом, слабо освещённом единственной лампочкой коридоре пять дверей. Три с правой руки, две — с левой. Кабинет № 4, куда меня приглашают, справа. Достаю из сумочки повестку, собираюсь постучать в дверь и — испуганно отступаю назад: перед самым моим носом вырастает Дидусь!

— Драсьте, ушительница.

Разряженный жених! Чёрный костюм, голубая рубашка, яркий галстук, модная меховая куртка…

— Вас тоже? — спрашиваю.

— Третий раз.

«Смотри, — думаю, — Пересада проявляет объективность!»

— Недобрый он, скажу вам, человек, — кивает на дверь Дидусь.

Стучу.

— Войдите.

Роковая случайность, вот уж, право, ирония судьбы! Моего бывшего начальника не узнать: уж больно его разнесло…

— Галина Платоновна?! Троян?! — восклицает Пересада с деланным удивлением. Он небрежным движением отодвигает от себя повестку, которую кладу перед ним, и указывает на стул. — Садитесь,