Читалка - Допрос

нормальным.

Мать сообщила радостную весть: они с отцом в самом начале недели снялись с якоря и отбыли на дачу. «Отдохни сынок, подумай».

«Как это прекрасно, — подумал Новиков, — Как это чудесно. Спасибо тебе, мать».

Какая-никакая, а мать — понимает печаль сына. Неясно, конечно, о чём именно она предлагает подумать — но спасибо хоть за пустую жилплощадь.

Через час дома, даже не раздевшись, врубил кран в ванной. Вода была только холодная. Набрал холодной в таз, на кухне зажёг сразу четыре конфорки — разместил на огне и таз, и чайник, и две кастрюли.

«Пельменей ещё напускай себе… — подумал иронично, — Будешь в ванной отмокать — заодно и пожрёшь… Поиграешь с пельмешками…»

Сам себе хохотнул.

Зазвонил домашний телефон.

«Ларка!» — снова глупо понадеялся Новиков — с чего понадеялся, непонятно — она сроду на домашний не звонила, чтоб не напороться на мать.

Это был дядька. Дядька был пьяный и настроенный сурово.

— Я тебе говорил… — начал дядька, долго обдумывая и взвешивая каждое своё слово.

— Чего надо? — спросил Новиков, до недавнего времени, кстати сказать, вообще не склонный хамить взрослым, и тем более родне.

— Ты про вшей понял всё?

— И про вшей и про петухов, — сказал Новиков.

— Вша на швах живёт, — сказал дядька. Судя по всему, он вовсе не слышал Новикова. — Намажь шов мылом, и вша…

Слово «вша» дядьке давалось трудно, он произносил его как «в ша».

— …и… в… ша…

— И будем вшам швах, — завершил Новиков.

— Ты, сука, тупой, — сказал дядька, — И отец твой тупой.

Новиков положил трубку и в сердцах рванул шнуром телефона. Шнур вылетел вместе с розеткой. Розетка зависла как больной зуб, вся на нервах.

На кухне засвиристел чайник.

Пока Новиков успокаивал чайник, домашний телефон снова начал дребезжать и подрагивать.

Успокаивая себя, Новиков снял чайник с плиты, сбил с него колпачок, прекратив слабый свист и выпустив пар. Некоторое время стоял так, с чайником в руке, раскачивая его.

Вернулся к трубке, выдумывая

по дороге как бы заткнуть дядьку.

— Новиков, — образовался в трубке чей-то знакомый, и замечательно гадкий голос.

«Это опер», — осознал Новиков через секунду.

— Что вам? — спросил сдавленным голосом.

— Ты чего там задумал, дурачок? — поинтересовался опер, — Ты знаешь, чем это может для тебя закончиться?

— Чем? — спросил Новиков. Он никогда бы не придумал, что сказать оперу, если б слово «чем» не прозвучало в самом вопросе. Его почему-то очень удивило и напугало, что опер знает его телефон. Странным образом в полицейском управлении он чувствовал себя защищённым, а в собственном доме — беззащитным. Похоже, Новиков всю свою смелость растратил возле контрольно-пропускного пункта.

— Я тебя сгною, дурачок, — сказал опер тихо и насмешливо, — И никто тебе не поможет.

Новиков молчал, мучительно разыскивая хоть одно слово во всём своём словарном запасе, которое сгодилось бы сейчас для ответа.

— Чё ты там заткнулся, Новиков? — спросил опер, — Распечатай пасть-то.

— Что вам надо? — вспомнил несколько слов Новиков, но и опять лишь потому, что первые два слова из этой фразы он сам произносил пол минуты назад.

— Зубик спрятал? — сказал опер, — А я тебе все зубики пальцем выковырю. Будет у тебя рот влажный и мягкий как у младенца. Только соску таким ртом можно будет сосать. Понял, дурачок?

У Новикова зачесалось где-то в области челюсти, все зубы сразу, он чуть дёрнул рукою, и случайно плеснул на себя кипятком из чайника.

— Ай, — вскрикнул он от боли, но опер, видимо, этого не понял, — А я… — вдруг прорвало Новикова, — А я уже был в прокуратуре!.. Я был в травмпункте!.. Я уже заявление написал!.. Ко мне уже приезжали правозащитники и корреспонденты! Я зубик свой спрятал у тебя отлично. У тебя там сейф стоит привинченный — может, я его под сейф закатил — посмотри! Пока ты там смотрел свои бумажки — я там такое место нашёл! Там много мест! Можно целую челюсть запрятать в разные места! За каждый зуб мой будешь сидеть по году, сука!

Новиков кричал,

и чувствовал, что мужество снова покидает его, мужества было — как песка в песочных часах, рассчитанных на минуту.

Он ещё раз, уже нарочно плеснул себе на ногу кипятком и проорал напоследок:

— Я научу тебя законы любить! Ты будешь на нарах помнить обо мне весь свой срок! Ты запомнишь меня на всю жизнь!

Новиков ещё раз плеснул на себя, и под свой же крик изо всех сил рванул розетку из стены.

* * *

Его разбудил звонок.

Звонок, как водится, совпал с финалом очень долгого сна, в котором Новиков убегал от Гарика на школьный чердак. Гарик приближался к нему почему-то не по школьной лестнице, а по коридору квартиры Новиковых. Сам Новиков продолжал прятаться от него на чердаке, под старой и пыльной партой. Он ждал его в томительном страхе, ужасно боясь чихнуть — но сдержаться всё равно не мог, и всё-таки чихал — вот этот грохот и был звонком в дверь.

Говорят, что такие сны снятся в течении секунды — что ж, это лишь подтверждает с какой скоростью может думать и жить человек, когда не спит.

«Ларка!» — в который раз подумал Новиков, но это ещё почти во сне. Пробуждаясь, он в полубреде распросонья попытался успокоить себя, решив, что родители вдруг вернулись с дачи. Когда же уселся на диван и протёр глаза — уже наверняка знал, что это опер. Не сдержался и приехал ночью.

«Неужели они прямо дома будут меня…» — подумал Новиков, не находя нужного глагола — меня что? мучить? пытать? топтать?

Он даже успел вспомнить, что один сочинитель делил мужчин на обладающих длинной волей, каковых меньшинство, и — короткой волей, что тоже достаточная редкость. Остальные воли вообще лишены. Новиков с грустью признался себе, что воля у него короткая — и, похоже, больше не вырастет.

В дверь ещё несколько раз с промежутками позвонили.

Новиков поднялся, и, не дыша, пошёл к глазку.

Приник к нему и сразу увидел опера. Отпрянул лицом, как ужаленный в глаз, развернулся и сел на корточки, вжимаясь затылком в дерматин дверей.

Он бы повыл, но боялся, что из-за