Читалка - Путешествие Демокрита

не доказывает, — грустно улыбнулся рыжебородый. — Во–первых, есть умные египтяне, которые понимают, что греки не виноваты в их бедности, а во–вторых, у каждого египтянина есть свой «особенный» грек, к которому он хорошо относится. Этот грек, по его словам, совсем не похож на своих сородичей, которых всех следовало бы выгнать из Египта, и как можно скорее.

— Так ты, значит, — спросил Демокрит, — хотел бы уехать в Грецию, но боишься, что сограждане и родственники недружелюбно встретят твою жену–египтянку?

— Об этом я и толкую.

— В таком случае, — сказал Демокрит, — тебе надо найти такую страну, где ты и жена будете в равном положении. Поезжай, например, в Вавилонию. Для местных жителей вы оба будете чужестранцами, никто из вас не будет иметь преимущества, а стало быть, не будет никаких поводов для споров и неудовольствий.

— Ты все смеешься, — уныло сказал Леонид, — а мне хочется хотя бы умереть на родине.

— Эх, не было бы у меня забот серьезней, чем у тебя или у этого Харакса, — неожиданно вмешался в разговор тощий юноша, сидевший на нижнем конце стола, — мне не приходится ломать голову, возвращаться или не возвращаться домой. Мегарские аристократы показали мне ясно, что со мной будет, если я появлюсь на родине. У меня и сейчас стоит перед глазами казнь брата, виновного только в том, что он не хотел одобрять их насилий. Я бросил все и бежал. Теперь я уже не боюсь потерять ни семью, ни деньги. Вот где бы мне завтра пообедать — это меня действительно беспокоит.

— Ну что ж, выпьем за твое счастье, — предложил Демокрит, — человек, если он беден и все‑таки не теряет бодрости, поистине может почитаться счастливым.

— Ну кто же назовет счастливым изгнанника? — вздохнул юноша. — Но все‑таки я считаю, что избрал лучшую долю. Я и мои друзья были еще совсем молоды, когда мегарские аристократы при помощи спартанцев захватили власть в городе и устроили резню. Хотя брат мой был казнен, моей жизни никто не угрожал. Но оставаться в государстве, где вместо закона

царил произвол, забыть обиды и несправедливость, смотреть, как вчера еще свободные граждане, спасая свою жизнь и имущество, раболепствуют перед насильниками, у меня не было сил. Мы подняли восстание, надеясь, что горожане нас поддержат. Но они испугались спартанцев, войска которых стояли в крепости на границе. Пришлось бежать, и вот я здесь, в Египте.

— Неужели ты не жалеешь о случившемся? — спросил Демокрит. — Гражданская война — бедствие для обеих сторон. Ты, по–видимому, очень любишь свою страну, если решился открыто выступить против насильников, а теперь вынужден жить в изгнании, вдали от родины?

— Нет, не жалею! Здесь, по крайней мере, я могу говорить все, что думаю, рассказывать людям правду о том, что произошло, готовиться с моими друзьями к новым битвам. Будет день, и мы еще вернемся в Мегары!

— Что ж, может быть, ты и прав, — задумчиво сказал Демокрит. — Бедность в демократическом государстве действительно лучше того, что глупцы называют счастливой жизнью в государстве, управляемом захватчиками. Это так же ясно, как то, что свобода — лучше рабства.

Пир приближался к концу. На небе зажглись первые звезды. Гости начали прощаться, и Аркесилай не задерживал их, зная, что Демокриту завтра с восходом солнца нужно быть уже на корабле.

ЖИВОЙ БОГ

Корабль, покачиваясь на мутной нильской волне, плыл в Верхний Египет. Прошло уже трое суток с тех пор, как Демокрит покинул Навкратис. Целые дни стоял он у борта, расспрашивая кормчего обо всем, что казалось ему интересным, и тщательно отмечал на листе папируса увиденное и услышанное. Кормчий, которого звали Пайсий, охотно рассказы- , вал Демокриту о Египте и египтянах. Паисий уже тридцать лет водил суда по Нилу, знал все встречающиеся на пути мели, одинаково уверенно управлял кораблем и при свете дня и в кромешной темноте африканской ночи.

На четвертый день корабль, оставив русло реки, поплыл по затопленным разливом Нила низинам напрямик к Мемфису. Даже для опытного кормчего путь до

Мемфиса был труден. Многочисленные островки, образованные разливом, полузатопленные деревья, наносы ила — все это заставляло рулевого быть очень осторожным. Беды можно было ожидать каждую минуту. Теперь от болтливого Паисия нельзя было добиться ни слова. На все вопросы он только досадливо отмахивался рукой, внимательно всматриваясь вперед.

— Посмотри‑ка, — вдруг обратился Паисий к Демокриту, указывая направо, — вон пирамиды, о которых ты все время спрашивал. Они стоят далеко от Нила, но так велики и высоки, что их видно отсюда.

Демокрит вгляделся и увидел возвышающиеся над горизонтом неясные в вечерней дымке громады пирамид. По просьбе Демокрита корабль пристал к берегу возле небольшой деревушки.

Кормчий отвел спутников в дом своего знакомого и, оставив их отдыхать, пошел нанимать провожатых, чтобы утром следующего дня отправиться к пирамидам.

В доме, куда Паисий привел Демокрита и Диагора, была лишь одна комната, в которой жила семья хозяина. Сюда же на ночь загнали двух овец и козу. Комната выглядела пустой и мало чем отличалась от хлева. Среди бедной утвари выделялся лишь один предмет — красиво расписанный изящный глиняный кувшин. Оказалось, что хозяин дома — гончар, а этот кувшин он еще не успел продать. Два дня назад за ним должен был прийти заказчик и принести деньги. Но почему-то его все нет, и если не будет и завтра, то семье не на что будеть купить даже хлеба.

Хозяин жаловался Демокриту на свою нелегкую жизнь, рассказывал, что едва сводит концы с концами. Другим он делает роскошные кувшины, сам же не имеет ни одной красивой плошки. Своего сына хозяин хотел бы обучить бальзамировать трупы и делать мумии. Это гораздо выгоднее, чем быть гончаром. Хорошо, если бы это удалось, но деревенскому старосте придется дать большую взятку, чтобы он разрешил сыну учиться у работавших на кладбище могильщиков. По египетским законам дети обязаны наследовать профессию родителей.

Демокрит впервые попал в дом простого египтянина и с интересом приглядывался