Читалка - Путешествие Демокрита

мог заниматься вычислениями.

— Никогда не поверю, — вдруг произнес он вслух, — что это делается без всякой корысти. Не станет нормальный человек решать задачи для собственного удовольствия.

— Сколько? — прокричал Демокрит, видя, что Диагор дошел наконец до угла пирамиды. — Восемьсот? Теперь ясно. Длина тени на пирамиде четыреста футов, на песке — шестьсот. Сложить и разделить пополам. Паисий прав: высота пирамиды — пятьсот футов. Геродот ошибся, и притом в полтора раза. Как же он так? Ведь цифры — это хлеб ученого. Ошибка в цифрах — ошибка и в выводах. Что может быть страшнее?!

— Вот видишь, — сказал Паисий, — ты признал мою правоту в расчетах, теперь признай, что пирамиды должны вызывать восхищение. Если даже ты прав и после смерти человеку ничего не надо, все равно мы должны считать пирамиды замечательным памятником великому правителю, стоявшему когда‑то во главе народа.

— Согласен, — сказал Демокрит, — человек, сделавший много хорошего, достоин того, чтобы о нем помнили и после его смерти. Но для этого вовсе не следует мучить людей и отдавать мертвым то, в чем нуждаются живые. Тот же, кто сам истязал народ, чтобы потомки удивлялись воздвигнутому им себе памятнику, вовсе не достоин, чтобы последующие поколения помнили о нем.

Вот с этим я никогда, ни за что не соглашусь! — вскричал Паисий. — О ком же помнить как не о них? Если бы ты знал, каких трудов стоило воздвигнуть пирамиды, то проникся бы уважением к правителям, сумевшим подчинить себе такое количество людей. Египтяне гибли на тяжелой работе, но фараон был для них божеством, а преданность ему — высшим законом. Люди понимали, что счастье не в богатстве, не в сытой еде, а в чувстве исполненного долга. Нынешнее поколение даже представить себе не может, какое это счастье безгранично верить своему фараону. От скольких мук и сомнений избавляет человека сознание, что государством управляет живой бог.

Во времена Хеопса это убеждение было всеобщим. Никто не смел не только сидеть, но даже стоять

в присутствии царя.

Самые знатные чиновники ползали перед ним на животе, приближенные считали за честь поцеловать пыль, которой коснулась нога божественного правителя, больные исцелялись от одного вида царя. Не будь Хеопс жесток, не карай он беспощадно за малейшее ослушание, великое строительство никогда не было бы завершено. Зато теперь каждый египтянин с гордым чувством называет имя царя, в правление которого соорудили величайшее чудо света.

— Не верь ему, господин, — неожиданно вмешался в разговор один из проводников. — Мы, египтяне, с ужасом вспоминаем правление фараонов — строителей пирамид. Не долго пришлось им полежать в своих гробницах. Восстание народа опустошило большие пирамиды, статуи Хеопса были разбиты. Сейчас мы не вспоминаем даже его имя, чтобы не накликать себе другого такого царя.

— Вот видишь, Паисий! — обрадовался Демокрит. — Не все в Египте согласны с тобой. Преданность вовсе не всегда украшает человека. Любой из нас с уважением называет имя героя, для которого долг дороже богатства, благополучия и даже самой жизни. Но безропотно подчиняться насилию — в этом нет никакой доблести. У нас, греков, существует предание об искусном мастере афинянине Дедале. Царь острова Крита Минбс насильно удерживал его у себя, не желая отпустить замечательного зодчего. Но там, где действует сила, покоряется только робкий. Скрепив воском птичьи перья, Дедал сделал себе и своему сыну Икару крылья и на них улетел от Миноса. Он не побоялся рискнуть своей жизнью и жизнью сына — Икар погиб во время бегства, не испугался мести могущественного царя, отыскавшего его даже на далекой Сицилии, — все ради того, чтобы не подчиниться тирану. Гордость свободного человека, не смиряющегося перед насилием, оказалась у Дедала сильней страха, приковывающего человека к земле. Это прославило замечательного мастера даже больше, чем его удивительное искусство.

Паисий хотел что‑то возразить Демокриту, но потом, искоса взглянув на проводников, тащивших мешки с пищей, кувшины с

водой и тяжелые мотки веревок, на Диагора, ковылявшего чуть позади своего господина, нахмурился и не сказал ничего.

Через два часа путешественники были уже на корабле, а вечером того же дня подплывали к большому городу Мемфису.

У КАЖДОГО СВОИ ОБЫЧАИ

Здесь кораблю Паисия предстояла длительная стоянка. Надо было сгрузить часть товаров, взять на борт зерно, которое приказчик Аркесилая должен был выменять в Фйвах на листы папируса.

Чтобы не терять бесполезно время, Демокрит решил осмотреть Мемфис. Он ходил по улицам этого шумного многолюдного города, вслушивался в долетавшие до него обрывки разговоров и старался разобраться в путанице улиц древней египетской столицы. Вскоре Демокрит обнаружил, что город с трех сторон окружен водой — с востока Нилом, а с севера и запада большим искусственным озером, образовавшимся благодаря запруде, поставленной на реке.

Демокриту рассказали, что плотину постоянно охраняют персидские часовые: завоеватели опасаются, что из ненависти к ним кто‑нибудь попытается разрушить запруду и затопить город. Стихийное бедствие может довести и так постоянно голодных и недовольных жителей до отчаяния, и тогда не миновать восстания народа против персов, которое легко может распространиться и охватить всю страну.

На севере Мемфиса, на берегу озера, Демокрит осмотрел дворец фараонов — основателей города. Египтяне говорили, что, с тех пор как построен этот дворец, сменилось семьдесят пять поколений. Демокрит подумал, что у себя на родине он не знает ни одного сооружения, которое могло бы сравниться в древности с мемфисским дворцом или пирамидами. Две тысячи лет назад греки жили где‑то на севере, а Грецию населяли совсем другие племена, о которых никто не может рассказать ничего достоверного.

Сейчас во дворце фараонов жил персидский наместник. Здесь же среди тенистых садов, обильно орошаемых водой из озера, высились красивые дома персидской и египетской знати. На берегу Нила Демокрит увидел храм главного бога