Читалка - Маленькая ручка

был столкнуться и победить, чтобы наконец заслужить — Каролина знала себе цену — несказанное счастье их союза.

Вот тогда все и начнется, и будет в точности как в романе, как в чудесной фразе (на правой странице), в том месте, когда на ладье, несущейся в Тинтагель, Тристан, разделив с Изольдой любовный напиток, который, по недосмотру, поднесла им служанка, почувствовал, «как живучий терн с острыми шипами, с дурманящими цветками пустил свои корни в крови его сердца и крепкими узами привязал к красивому телу Изольды его тело, и все его помыслы, и все его желание». Каролина уже заранее чувствовала, как ее привязывает к Тристану терн — ранящий и благоухающий, шершавый, но прочный ко всем испытаниям, и вздрагивала на последних строчках главы: «И когда спустился вечер, на ладье, что неслась вперед все быстрее… связанные навеки, они предались любви».

Увлеченная своим Тристаном, Каролина несколько раз словно бы узнавала его, обманутая внешностью, волнением. Но это длилось недолго. Тьерри, Филипп, Дидье хоть и были в нее влюблены, отправлялись обратно в небытие. Это принесло ей репутацию завлекальщицы, и она еще прочнее воцарилась над своим двором из молодых людей, которых ее сдержанность одновременно раздражала и возбуждала. На нее заключали пари. Такая недоступная девушка во времена, когда все они претендовали, по крайней мере на словах, на самую широкую свободу нравов, была достаточно неординарным явлением и давала повод строить всяческие предположения. Самые раздосадованные и лишенные фантазии говорили, что она фригидная кокетка. А девушки, уязвленные тем, что ими пренебрегают ради этой воображалы, ее ненавидели и рассказывали о ней всякие гадости.

Когда так пламенно верят в чудеса, они всегда случаются. Вот так Тристан наконец и явился в одно октябрьское воскресенье Каролине Перинья на конезаводе в Пэне, куда она согласилась, без большого восторга, сопровождать родителей, потому что в тот день не нашла себе занятия повеселее. Она увидела его, и все было прямо как

в романе (на левой странице): они «смотрели друг на друга в молчании, словно потерянные и словно завороженные». На этот раз сомнений быть не могло, и она услышала, что Тристана на самом деле зовут Сильвэн Шевире.

* * *

Около половины двенадцатого в кабинете Сильвэна, в Берси, зудит селектор.

— Вас спрашивает мадемуазель Ларшан, месье. Она очень настаивает…

Сильвэн слегка краснеет. Перед ним сидит представитель дирекции «Электриситэ де Франс». Они корпят над запутанным бюджетом, поэтому он велел секретарше не соединять утром его ни с кем. Но фамилия Ларшан, должно быть, показалась молодой женщине достаточно необычной, чтобы нарушить полученный приказ. Лиза Бонтан работает с Шевире уже два года и знает о непростых отношениях его с Ларшаном.

Сильвэн бросает взгляд на своего визави, делающего пометки в списке.

— Соедините меня с ней.

Голос Дианы в трубке немного дрожит, во всяком случае, он неуверенный.

— Надеюсь, я вам не помешала…

Он обрывает сухим тоном:

— Напротив… У меня посетитель. Что у тебя случилось?

— Мне надо увидеться с вами… Сегодня.

— Это невозможно! — говорит он еще более резким тоном.

Он чуть не сказал: «Этого еще не хватало!» — но удержался.

— Вы сердитесь?

— Да нет, — сказал он раздраженно. — У меня сейчас много работы. Вот и все.

Голос Дианы на том конце провода окреп.

— Мне нужно вас видеть, — повторяет она. — Это очень важно. Для меня и для вас. Это даже срочно. Послушайте, я вас буду ждать сегодня днем в кафе на углу бульвара Инвалидов и авеню Виллар. Я выхожу из лицея в полпятого. Это напротив.

Она теперь говорит так же сухо, как он, с оттенком угрозы, тревожащим Сильвэна. Он смягчается.

— Подожди две минуты, пожалуйста…

Он сверяется по ежедневнику.

— Хорошо, я приду, — говорит он. — Пока.

Это свидание, вытребованное Дианой, омрачило его день. Чего она еще от него хочет? Он же думал, что с ней все кончено. С той ночи, что они провели вместе, он встречал ее два-три раза дома, на улице

Бак, и Сильвэн, державшийся на защитных позициях, в конце концов расслабился, так как Диана больше не проявляла к нему особого интереса. Она приходила за близнецами, которые записались вместе с ней в баскетбольную команду лицея. Как обычно, подставляла лоб Сильвэну, Каролине, — вежливая, улыбчивая, безразличная, и это его успокаивало. Она, наверное, поняла: для всех лучше забыть или притвориться, будто забыли, что произошло в ту проклятую ночь.

С тех пор как Каролина вернулась из клиники с ребенком, жизнь на улице Бак снова вошла в обычное русло. Вернее, если так можно сказать — в обычное, ибо Сильвэн уже не был прежним с Каролиной, ему приходилось это признать. Он действительно был рад, что она дома, но не мог отделаться от смутного неприятного ощущения, тлетворной тени, убивавшей его радость. Когда Каролина проявляла к нему нежность, он почти отшатывался от нее, тотчас овладевал собой, но ему становилось тоскливо. Он больше не чувствовал рядом с ней того же порыва, той же непосредственности.

Он хотел успокоиться, говоря себе, может быть, это нормально после четырнадцати лет семейной жизни, но именно теперь он впервые принимался считать годы с того дня, как их пронзила стрела любви на конезаводе в Пэне. Хоть он и знал, так как читал и слышал, что жар влюбленных угасает под золою времени, он впервые испытывал это на себе; никогда до сих пор он не задавался такими вопросами. Годы прошли, словно не задев их. Каролина была его радостью, как он был ее. У них были одни желания, одно и то же вызывало смех или раздражение, и их ссоры не длились долго. За все эти годы Сильвэна никогда, даже в мечтах, не привлекала другая женщина. Опасение осложнений, драм, которые это могло бы повлечь за собой, или отсутствие воображения? Ему случалось отметить красоту какой-нибудь женщины, ее обаяние и почувствовать его на себе, но только Каролина сливала воедино его желания, возбуждала его. Ему даже не приходилось делать усилий. Он иногда этому удивлялся, видя, как живут другие. Мужчины