Читалка - Маленькая ручка

этого ползущего таракана, это несварение души, что называется хандрой: думать о Шозе. Ей достаточно закрыть глаза и представить себя сидящей на причале, прислонившись спиной к перевернутой лодке или куче садков, вытянув ноги на толстых гранитных плитах, отполированных приливами до такой степени, что они гладкие, как кожа младенца. Она все хорошо знает и любит в округе, знает, как там чувствуется, что там слышится, и сейчас, сидя на крыльце на улице Бак, переносится на остров. Она слышит хлюпающий звук течения, уплывающего под скалы, шлепание мотора лодки, пересекающей Санд, беспрестанное позвякивание вантов — там, у косы Блэнвиллэ, где качаются яхты на приколе. Она слышит, как чайки, с криками рыночных торговок, ссорятся за отбросы, шорох прилива, исподволь затопляющего причал, подталкивая одну за другой короткие, лизучие, упорные волны, прижимающиеся к земле, как насторожившиеся кошки. Она слышит шарканье причаливающей лодки, трущейся резиновыми кранцами о камень, тяжелые, подволакиваемые, приглушенные сапогами шаги рыбака, звяканье цепей, садков, смех.

Благодаря своей мечтательной сосредоточенности Каролина ловит кайф без помощи травки и парит далеко от Парижа и своих забот. Она поднимается по склону у причала и проходит за белый забор, разделяющий государственные владения от частных. Она идет по тропинке в обход маленькой церковки. Легкий бриз пригибает лиловые маттиолы, растущие вдоль каменной стены. Воздух пахнет йодом, плющом, дикой гвоздикой. Она толкает калитку своего дома — символические ворота для карликов, ограждавшие раньше лишь от коров, свободно гуляющих по всему острову, объедая цветы в загонах.

В первый раз она входит в дом после смерти старого Огюста. Когда она приехала в Гранвиль вместе с Сильвэном на заупокойную мессу, тот отказался переправиться на Шозе. Слишком тяжело. Не хочется снова видеть пустую комнату старика, его продавленное кресло у камина, его кровать на высоких ножках с покрывалом из толстого красного атласа, похожего на прилавок

с требухой. Он просил, умолял Каролину, раз уж она должна раньше него уехать на Шозе вместе с детьми, переделать, все перевернуть в этой комнате, чтобы изгнать из нее острые, ранящие воспоминания до его приезда. Он хочет сохранить только фотографии Огюста и особенно засиженное мухами фото Лазели над кроватью.

Он знает, что Каролина умеет переворачивать дома вверх дном, оздоровлять их, делать веселыми, красивыми и живыми — что в Париже, что на Шозе. Где Каролина пройдет, там палас не расти: она его заменит. Это у нее, наверное, от матери: жажда ломать, чтобы строить, менять цвета стен, покрытий, все разрушать до основания и начинать с нуля. Другое дело, что если она и унаследовала это свойство от Козочки Перинья, то, по счастью, у нее другой вкус! Но чистая правда то, что ничто не доставляет ей такую радость, как стойка, пахнущая деревом, свежей штукатуркой и краской. Она любит подвижные дома, незаконченные, которые еще не начали рассыпаться и умирать. Ей бы надо было стать архитектором.

Она уже много поработала над бывшей хижиной бондаря Шевире. Тот бы ее не узнал. Однако Каролина, меняя что-либо в доме, думает не о нем и даже не об Огюсте, а о Лазели, которую не знала ни она, ни Сильвэн. Этот дом, который Лазели любила, остался ее домом спустя много лет после ее смерти. Каролина чувствует там ее привычное присутствие, особенно, сама не зная почему, в одном месте в комнате, ставшей гостиной, — в углу налево от камина, у маленького окошка, выходящего на море. Может быть, у Лазели была привычка стоять там и смотреть в это окно. Ее присутствие не враждебно. Лазели наблюдает за тем, что делается, и все, и Каролина порой чуть ли не спрашивает ее мнения. Она никогда не говорила об этом с Сильвэном, боясь, что он будет над ней смеяться или назовет чокнутой, но ее несколько раз не то чтобы вдохновляла — это слишком сильно сказано, — но таинственным образом направляла воля, принадлежавшая только Лазели. Взять, например, хоть старую книгу, которую она откопала у одного старьевщика

в Гранвиле и где объяснялось, как ивовой веточкой находить источники. Она купила книгу и привезла на Шозе, чтобы изучить. И в тот же вечер Мари Латур, местная уроженка, приходившая делать уборку, заговорила с Каролиной о засухе, свирепствовавшей тем летом, и о том, что на острове боятся нехватки воды. Резервуар на пристани уже почти пуст, а от сторожа на маяке она узнала, что из Шербура вызовут танкер, чтобы его пополнить. Мари добавила:

— А ведь говорят, что есть она, вода-то, на острове! Старики бают, здесь повсюду полно источников. Да пойди найди!

Совпадение между этим разговором и книгой, купленной утром, поразило Каролину. Все следующее утро она провела в болотистых зарослях кустарника в поисках ивовой палочки с двумя уравновешенными веточками и с третьей посередине, как было сказано в книге, и в конце концов нашла. Ее обуяла радость, странное возбуждение. Кто-то — может, Лазели? — подталкивал ее, приказывал искать источник, и она стала медленно ходить по саду по квадратам, крепко держа перед собой ивовую палочку. Сначала ничего не происходило, но вдруг, в глубине сада, в тенистом месте, заросшем бузиной, палочка резко наклонилась к земле. Каролина повторила опыт несколько раз, и на том же месте странная сила пригибала к земле палочку, которую она довольно крепко держала между большими и указательными пальцами.

Она торжествующе объявила Сильвэну, что нашла источник. Естественно, он ей не поверил, даже когда она повторила опыт у него на глазах. Он сам попробовал, но ничего не произошло, и Сильвэн спокойно растолковал ей, что она стала жертвой иллюзии, что ей казалось, что она видела, как палочка опустилась, из-за ее желания найти источник. Но Каролина не отступала. Кто-то (Лазели?) подсказывал ей стоять на своем. Она поссорилась с Сильвэном, и тот ушел, хлопнув дверью. Она не видела его целый день, но вечером он устало уступил:

— Ладно, делай что хочешь! Я молчу! Раз уж ты вбила себе что-нибудь в голову… Но ты знаешь, во сколько нам обойдется бурение