Читалка - Маленькая ручка

обо всем, глотала ложечки пюре, которые ей подсовывали. Каролина попыталась возмутиться этим маскарадом и капризами Стефании, но ее осадила Фафа:

— Пусть я буду Веселой Буренкой! Ты же видишь, что она ест!

Приглядывая за всем, она была одновременно няней и экономкой. Она следила за провизией в шкафах и заставляла ходить по струнке Розу, молодую служанку-португалку, которую Каролина наняла, устав слушать жалобы Фафы на горы работы, что ей приходится выполнять, «совсем одной, чтобы поддерживать порядок в этом большом доме». Но появление Розы ее не успокоило, хотя та и освободила ее от забот по хозяйству и по кухне. Потребовалось несколько месяцев, чтобы Фафа приняла вновь прибывшую, которую считала узурпаторшей.

Каролине пришлось рассердиться, чтобы Фафа перестала бранить Розу по поводу и без, отчего та плакала и грозилась уйти.

— Черт побери, Фафа! Ты ворчишь, что у тебя слишком много работы, а когда я даю тебе помощницу, то она тебе не нужна!

Фафа в конце концов смягчила свою тиранию. Она только позволяла себе воздеть очи к небу, когда с восторгом обнаруживала малюсенькую морщинку на рубашке месье, выглаженной Розой.

Единственным местом, куда Фафа упорно отказывалась следовать за Каролиной, были Шозе. Эта континентальная нормандка терпеть не могла моря, которое, как она говорила, мешает ей спать и вызывает сердцебиение. Она предпочитала оставаться в августе одна в доме на улице Бак, ставшем ей родным, пока Шевире были на острове.

— Не заботьтесь обо мне, — говорила она. — Я очень люблю проводить отпуск в городе. Я смогу наконец насладиться Парижем.

Насладиться Парижем для Фафы было в первую очередь пойти танцевать. Причем предпочтительно аргентинское танго, уточняла она. По субботам, в свой выходной день, она бежала на Тротуары Буэнос-Айреса, на улице Ломбард. Каролина даже задумывалась, не ведет ли Фафа двойную жизнь, о которой никто не знает. Хлопоча всю неделю в платьях из серой фланели, белых фартуках и в туфлях без каблука, чинно стянув седые

волосы в благодушный шиньон бабушки, забывшей о кокетстве, по субботам она выходила из своей комнаты неузнаваемой, шелестя шелковым гранатовым платьем с блестками, довольно коротким, с разрезом спереди до самых колен, открывавшим еще довольно красивые ноги, затянутые в черные чулки со стрелкой и в лодочках на высоких каблуках. Волосы Фафы были тщательно приглажены, покрыты лаком, заколоты в шиньон, покрытый золоченой сеткой, только на висках оставались два тщательно закрученных и приклеенных завитка. На губах у нее была ярко-красная помада, из ушей свисали длинные серьги с фальшивыми бриллиантами. Это был совсем другой человек.

Заинтригованная Каролина попросила у нее однажды позволения сопровождать ее на Тротуары Буэнос-Айреса и там, в кабаре с потолком, украшенным падающими звездами, серебрящимися на фоне ночи, она увидела, своими собственными глазами, как ее Фафа в объятиях г-на Каннибала скользит, становится на колено, выписывает пируэты, семенит ножками, гармонично перемежая их с длинными гибкими ногами партнера, поддерживавшего ее одной рукой всей ладонью за спину, а другой державшего за руку. Фафа, гибкая, восторженная, повиновалась ему, переходила от полуоборотов к вращениям, чередовала восьмые на выпадах и четверти на пробежках, прямо держа плечи, одновременно надменная и чувственная, иногда прижавшись лицом в профиль к лицу г-на Ганнибала. Время от времени ее нога быстро проскальзывала между ногами партнера, и она взбрыкивала согнутой лапкой, производя неизгладимое впечатление. С раскрасневшимися щеками, сияющими глазами, слегка задыхаясь, Фафа старалась, выполняя сложные па, совершенно счастливая, когда Ганнибал не делал ей замечания, приказывая без обиняков поднять колено выше: «Ты должна почувствовать мои яйца, поняла?» Она послушно повторяла фигуру, более успешно, под аплодисменты кружка зрителей, а на эстраде молодой человек с длинными волосами, лезшими ему в глаза, заставлял рыдать у себя на коленях свой бандонеон.

Сильвэн не хотел верить, когда

Каролина описала ему эту сцену.

С Сильвэном Фафа не была так фамильярна, как со своим бывшим выкормышем. Она восхищалась им, но робела. Его работа, эмблема на его машине, люди, которых он приглашал ужинать на улицу Бак (некоторых она узнавала, так как видела, хотя бы мельком, по телевизору) — все это превращало его, в ее представлении, в важную фигуру, способную внушать уважение. Она точно не знала, какую должность он занимает в Администрации, но уж точно не чепуховую. Не меньше префекта. И он мог подняться еще выше, это уж точно! Он еще молод, но если свинья не съест, он через несколько лет прекрасно может стать министром или президентом. Фафа, хоть и будучи старой девой, имела представление о том, кого называют красавцами. А месье несомненно был одним из них. Это она и шепнула на ухо Каролине вместо поздравления в день ее свадьбы. Красавец мужчина, право слово! И у него точно такой же нос и улыбка, как у Роберта Трабукко, чья фотография украшает обложку ее любимой пластинки с танго. Тот же нос, та же улыбка и тот же аргентинский блеск в глазах, только у месье они голубые, а не черные, как у Роберта. Эту пластинку она без устали крутит у себя в комнате на патефоне, как она упорно его называет. Особенно в весенние вечера, когда воздух мягок и она скучает по Теншебрэ. Тогда Роберт Трабукко и месье сливаются в одно. Она видит их, видит его — в красивой фуражке префекта, где на темно-синем фоне сверкает двойной ряд дубовых и оливковых листьев с красивыми желудями между ними. Козырек затеняет его взгляд, когда он исполняет «Компарситу», или «Actios, pampa mia», или же Palom'y, от которой она без ума.

Именно из-за таких грез она почти извивается, краснея, как только Сильвэн с ней заговаривает. Она тогда подыскивает всяческие почтительные и даже изысканные фразы. Однажды вечером, когда ждали гостей, она спросила его:

— Поднимается ветер, месье. По вашему смиренному мнению, подавать ли аперитив в сад?

У Каролины есть верное средство, чтобы прогнать этого шмеля,