Читалка - Маленькая ручка

знать о мужчинах все.

Или же это брак, время, износ, как говорят другие. Ведь они с Сильвэном женаты уже четырнадцать лет! Но им было так хорошо вместе все эти годы, они были так ненасытны и довольны друг другом, что ей, во всяком случае, никогда не хотелось другого мужчины. Даже во сне. Даже если глубоко задуматься. Все желание обращалось на него, на него одного. Я Изольда, ты Тристан. Они понимают друг друга, угадывают. Одного взгляда, одного прикосновения достаточно, чтобы они загорелись. Может быть, не так часто и не так яростно, как в начале их страсти, конечно. То безумие, что овладело ими на Гернси, куда Сильвэн возил ее на лодке, после их встречи на конезаводе в Пэне! Та «пущенная умелой рукой стрела Амура», как говорил, смеясь, Сильвэн, поразила их насмерть прямо в лодке. И они не отлипали друг от друга, как больные, и не только в номере того немного обтерханного отеля в Сен-Пьере, где они заперлись на двое суток, едва прерываясь, чтобы поесть, но еще и во время прогулок. Они бросались друг на друга на пустынных пляжах, в дюнах или в том эвкалиптовом лесу, где едва не попались на оскорблении общественной нравственности, чуть было не захваченные с поличным пристойным британским семейством на прогулке. Они почти ничего не видели на островах, через которые проезжали — Сарк, Джетау или Джерси, — дикие, похотливые, одержимые собой, беспрестанно занятые тем, чтобы касаться, вбирать, ласкать, распалять друг друга, неспособные физически отдалиться друг от друга хоть на ладонь, на палец. Они вернулись в Гранвиль изнемогшие, похудевшие, с потрескавшейся кожей, в болтающейся на них одежде, с ввалившимися глазами, связанные друг с другом на всю жизнь. На всю жизнь?

Дети последовали очень быстро, что радовало Каролину, для которой деторождение тоже было эротично. Романическая Каролина придерживалась того мнения, что, раз уж Тристану и Изольде на этот раз суждено пережить свою страсть, совершенно естественно, что они должны плодить детей с чрезмерностью, свойственной

героям. Мысль иметь по меньшей мере пятнадцать детей от Сильвэна, ее забавляла. «Мне хотелось бы всегда быть полной тобою, всю жизнь!» — сказала она ему однажды, и Сильвэн был удивлен этим заявлением, полностью противоречащим расхожему мнению молодых женщин его поколения, воспринимавших материнство только ограниченным одним-двумя отпрысками, не желая повредить идеальному образу «эмансипированных», умных созданий, более озабоченных тем, чтобы сделать карьеру и встать на один уровень с мужчинами, чем превращаться в несушек, как их матери и бабушки. Но Каролина, единственная дочь, чья мать как раз была всего лишь посредственной несушкой, Каролина хотела всего: мужа, кучу детей и одновременно интересную и доходную работу. Она утверждала, что женщина может все, если она так решила.

Ей также было приятно идти против новомодных идей. Когда на нее смотрели, как на редкое животное или выражали сочувствие, что у нее в таком возрасте уже столько детей, она резко обрывала удивление или сопереживание, весело заявляя, что это только начало. Когда она была беременна — а это случалось часто, — она использовала свое состояние как украшение. Показываясь где-нибудь с Сильвэном, она одевалась в чрезвычайно вызывающие платья, фасон которых придумывала сама и которые ей шили на заказ. Эти платья обтягивали ее живот, вместо того чтобы скрывать, и были так декольтированы, что почти полностью открывали ее восхитительные груди, красиво округлившиеся из-за ее состояния. Она, таким образом, была похожа на лукавых Пресвятых Дев эпохи Возрождения, чья подчеркнутая беременность напоминает скорее о памятных частях воздетых ног, следствием чего явилась, чем о грядущем деторождении. Результат был обеспечен: со своей высокой фигурой, сохранившей стройность вокруг плода, что она носила, с красивыми квадратными плечами спортсменки, которые она держала прямо, откинув назад, Каролина была чрезвычайно соблазнительна. Она это знала и наслаждалась, перехватывая возбужденные взгляды мужчин, зачарованных ее

притягательным декольте. Женщины были более сдержанны. Одна из них спросила у Каролины однажды вечером, не боится ли она таким образом простудиться. «Вовсе нет, — ответила Каролина, — но когда у тебя большой живот, надо показывать груди, чтобы о нем забыли. Вот видите, вы же только их заметили!»

Сильвэн, которого веселило щегольство нового толка, был, однако, более сдержан в своем инстинкте размножения. Он заметил Каролине, что терпеть в доме много детей более утомительно, чем их делать. Воспитывать их, обеспечивать им будущее — тяжелая ответственность, не говоря уже о средствах, необходимых для того, чтобы подобающим образом заниматься всей этой оравой. Маловесомые доводы для Каролины — избалованного ребенка, никогда не испытывавшей недостатка в деньгах и твердо верившей в чудеса, порожденные этим благословенным состоянием, как учили монахини в детстве. И потом — чего бояться терпеть в доме детей, когда есть прекрасные няни, более терпеливые и зачастую более умелые, чем матери, чтобы заняться ими, когда у тебя есть другие дела? Каролина не собиралась, даже с многочисленным потомством, ограничивать себя детской. «Ты всегда говоришь, — добавила она, — что нужно создавать рабочие места, так вот мы их и создадим!»

Для самых неотложных дел у нее была ее драгоценная Франсуаза. Франсуаза Кормье, по прозвищу Фафа, уроженка Теншебрэ. Ей было двадцать восемь лет, когда она поступила на службу к Перинья, как раз перед рождением Каролины. Теперь Кормье было шестьдесят. Довольно неуживчивого нрава, она так и не вышла замуж, и Каролина была для нее всем. Оттого, что она почти присутствовала при рождении Каролины, обучала ее ходить, есть, говорить, годами убаюкивала ее песнями и сказками, от которых волосы на голове становились дыбом, мазала ей коленки бактерицидом, когда Каролина, парень в юбке, шлепалась, чуть не ломая себе кости; видела, как она из младенца превращается в девочку, а из девочки в женщину, Фафа стала ее матерью, и от нее было больше толка, чем от Козочки Перинья,