Читалка - Маленькая ручка

. Он отказывался ее целовать, за что его журили родители. Здесь она преобразилась: улыбающаяся, чисто выбритая и с розовыми щеками. Но он не задерживается, спеша дойти наконец до края сияющей дороги, где его ждет — он это знает — наиглавнейшая встреча. Его нетерпение растет, растет, а толпа расступается, и он вдруг видит, как в конце дороги появляется Лазели и протягивает к нему руки. И — о чудо! — она разговаривает! С ним разговаривает! Она говорит: «Ну и долго же тебя не было!» Ей двадцать лет, как во время большого прилива в Вирго, и она еще красивее, чем тогда, с длинными темными волосами, развевающимися на ее очень белых плечах.

Огюст, наэлектризованный, идет к этой молодой женщине, его жене с испокон веков. Он ступает большими шагами, удивляясь тому, что идет так легко, с такой гибкостью и без боли в мышцах, как в двадцать лет. Он слышит стук своего сердца. Его удары, как у барабана, разносятся, удесятеренные, до самой глубины розового горизонта, растянувшегося до бесконечности позади Лазели. Его сердце невероятно стучит — тук-тук-тук, тук-тук-тук, — бешено колотится, бьет сбор, атаку, зарю, выбивает дробь. Тра-та-та, тра-та-та — никогда его сердце так не барабанило, как сейчас, когда он идет к Лазели, а она привлекает его к себе и улыбается ему. Она вся одна улыбка, идущая ему навстречу, улыбка ее серо-голубых глаз, улыбка ее приоткрытого рта, улыбка ее маленьких, дрожащих грудок, нависающих над ее маленьким выпуклым животом, так прелестно затененным там, где сходятся бедра. Ибо эта Лазели, что летит к нему, касаясь земли лишь пальцами ног, Лазели, вдруг оказывающаяся в его объятиях, прильнув к нему всем телом от головы до колен — эта Лазели нагая, как весеннее утро, и по жару собственного тела Огюст обнаруживает, что и он наг, наг с самого начала, словно его кожа позабыла о прикосновении одежды — всей одежды, какую он носил за свою жизнь. Позабыт батист его ползунков, позабыты его мужские рубашки, его солдатские шинели, его матросские блузы. Позабыты натирающие

складки и шершавые ткани, удушающие воротники и влажная шерсть. Брошены штаны из сукна и холста и его бесчисленные пары сапог. Огюст наг, и барабан его сердца стихает. Огюст Шевире наг в объятиях Лазели, которая, мошенница, обхватила согнутой ногой поясницу своего мужа, чтобы быть к нему ближе, и чтобы ее легче было взять. Огюст, блудливый, как… зверек с большими ушами, но тем не менее всегда бывший стыдливым, — Огюст от этого смущен. Перед его дедом? Его родителями? Сыном? Друзьями? Перед Люси, тетушкой-монахиней, окончившей свои дни у кларисс в Нанте, в запахе почти что святости? Ну и бесстыдница эта Лазели! Огюст невольно встревоженно оглядывается, чтобы посмотреть на впечатление, произведенное дерзкой выходкой Лазели. Но толпа, встретившая его у выхода из туннеля, теперь далеко позади них, и лица, ее составляющие, не больше рыбьих икринок. Конечно, оттуда их не разглядеть, и Огюст, успокоившись, поддается нежному надавливанию пятки Лазели на его ягодицы и повинуется ей.

Чудо из чудес то, что Лазели теперь разговаривает. С него наконец снято наказание, которое она на него наложила на многие годы. Нос к носу, губы к губам, смешав их дыхания, она ошеломляет его словами, фразами, головокружительными ласками. Она говорит с ним, как не делала никогда, даже в священное, чересчур короткое время их любви. Ни упреков, ни злобы, Она милосердна, нежна и похотлива.

Она говорит, что за все эти годы несколько раз пыталась вызвать его к себе. Например, когда он порезал себе артерию, разделывая угря, не перестававшего бить хвостом, хоть он и разрезал его на пять кусков. Вдруг Лазели отклонила лезвие его ножа, и оно вспороло ему запястье. Он был дома один, была ночь. Нож был так хорошо наточен, а рана так глубока, что Огюст даже не почувствовал боли. Он только побледнел, глядя, как кровь забила фонтаном из вспоротой артерии. Очень скоро он оцепенел и потерял сознание. Спас его Виктор Констан. Проходя в поздний час по дороге, он увидел свет в окне Огюста, что было необычно, так

как Огюст рано вставал и поздно не засиживался. Надеясь, что ему поднесут стаканчик, Виктор, тоже бывший не дурак выпить, подошел к кухонному окну и увидел Огюста, валявшегося на полу. Он наложил ему жгут — давно бы пора! — и Огюст очнулся в спасательной лодке, увозившей его в Гранвиль.

— Так значит, нож — твоя работа?

— Моя. И это я тогда столкнула тебя с твоей плоскодонки, когда ты, пьяный, как свинья, решил пойти проверить, хорошо ли привязана лодка. Ветреный вечер, зима, и я думала, что течение и ледяная вода быстро тебя прикончат. Но тебе было только шестьдесят, и ты был еще крепким и держался за камень, пока тебе не пришли на помощь.

— На этот раз тебе наконец удалось! — сказал Огюст.

— Да, но пришлось потрудиться. Была хорошая погода, когда вы отчалили. У вас были все шансы добраться до Менкье целыми и невредимыми. Труднее всего было сдвинуть грозу к западу, чтобы она вас настигла со стороны Соваж. Ты представить себе не можешь, как же трудно поднять ветер, чтобы отогнать к Джерси тучи, идущие к Канкалю! Я из сил выбилась. Наконец гроза вас настигла, когда вы подходили к Арданту. Я эти места знаю. Там есть подводные камни, не дающие спуску рассеянным морякам. Дальше было легче. Ле Туэ мне помог, он ведь не такой хороший лоцман, как его отец. Этот придурок погнал свою «Фин-Фэс» прямо на подводные камни, куда я и хотела. От удара тебя выбросило в воду. Потом я сделала все так, чтобы ты не мучился. Ты убился, но ничего не почувствовал.

— Но почему ты так упорно меня преследовала все эти годы?

— Потому что скучала по тебе, — сказала она.

* * *

По объявлению в газете Сильвэн нашел эту меблированную комнату на улице Верней, где теперь встречается с Дианой Ларшан. Комнату, сдаваемую на месяц в особняке XVII века, отремонтированного, «как было», по выражению торговцев стенами, то есть с сохранением источенных временем опор, нарочито торчащих из свежей штукатурки с самого подъезда. Проезжие американцы, помешанные на старине, кажется, такое обожают