Читалка - Маленькая ручка

юношей не мог, даже если бы очень захотел, именоваться таковым. Уповая на стрелу Амура, которая пронзила бы ее насквозь и бросила на всю жизнь в ее объятия ее принца, она ограничивалась, и не без удовольствия, тем, что была предметом желания, держа при этом на расстоянии свору хлыщей — как говорил Перинья, — увивавшихся вокруг нее.

Несмотря на свои джинсы и зачастую смелые высказывания, Каролина Перинья обладала средневековой и пламенной душой. Она ждала всепоглощающей любви, которая все сожгла бы на своем пути и саму смерть лишила бы смысла. Любви, как та, что описана в самой красивой, самой увлекательной книге в ее библиотеке — «Романе о Тристане и Изольде», которому по меньшей мере было веков восемь, когда она открыла его для себя в пятнадцать лет, и который перевернул всю ее жизнь. Она столько раз читала его и перечитывала, что знала наизусть и, как Изольда, ждала своего Тристана, думая о том, где же он скрывается, удивляясь, что он не торопится ответить на ее зов. Но она была уверена — он родился и где-то дышит, ходит или смеется; может быть, на краю света, может быть, совсем рядом с ней. Уверена еще и в том, что он идет к ней и скоро появится. Часто она представляла себе жизнь этого неведомого принца, который шел к ней целую вечность. Она звала его, разговаривала с ним, заклинала его и предавалась всем видам волшебства и суевериям, что умеют придумывать девушки, больные любовью, с тех пор как живут на земле. Она обрывала лепестки ромашек, прячась, чтобы над ней не смеялись; зажигала свечи, гадала по картам или сивилловым пророчествам; загадывала на столбы на тротуаре, номера поездов, цвет проезжающих машин; вопрошала облака, очертания волн, крики птиц, играла в оракул со словами из словаря, заголовками газет. Все было для нее знаком.

Конечно, Тристану так же, как и ей, не терпелось с ней соединиться, и она объясняла его опоздание непредвиденными трудностями, которые ему навязывали, препятствиями, которые предстояло преодолеть, опасностями, с которыми он должен

был столкнуться и победить, чтобы наконец заслужить — Каролина знала себе цену — несказанное счастье их союза.

Вот тогда все и начнется, и будет в точности как в романе, как в чудесной фразе (на правой странице), в том месте, когда на ладье, несущейся в Тинтагель, Тристан, разделив с Изольдой любовный напиток, который, по недосмотру, поднесла им служанка, почувствовал, «как живучий терн с острыми шипами, с дурманящими цветками пустил свои корни в крови его сердца и крепкими узами привязал к красивому телу Изольды его тело, и все его помыслы, и все его желание». Каролина уже заранее чувствовала, как ее привязывает к Тристану терн — ранящий и благоухающий, шершавый, но прочный ко всем испытаниям, и вздрагивала на последних строчках главы: «И когда спустился вечер, на ладье, что неслась вперед все быстрее… связанные навеки, они предались любви».

Увлеченная своим Тристаном, Каролина несколько раз словно бы узнавала его, обманутая внешностью, волнением. Но это длилось недолго. Тьерри, Филипп, Дидье хоть и были в нее влюблены, отправлялись обратно в небытие. Это принесло ей репутацию завлекальщицы, и она еще прочнее воцарилась над своим двором из молодых людей, которых ее сдержанность одновременно раздражала и возбуждала. На нее заключали пари. Такая недоступная девушка во времена, когда все они претендовали, по крайней мере на словах, на самую широкую свободу нравов, была достаточно неординарным явлением и давала повод строить всяческие предположения. Самые раздосадованные и лишенные фантазии говорили, что она фригидная кокетка. А девушки, уязвленные тем, что ими пренебрегают ради этой воображалы, ее ненавидели и рассказывали о ней всякие гадости.

Когда так пламенно верят в чудеса, они всегда случаются. Вот так Тристан наконец и явился в одно октябрьское воскресенье Каролине Перинья на конезаводе в Пэне, куда она согласилась, без большого восторга, сопровождать родителей, потому что в тот день не нашла себе занятия повеселее. Она увидела его, и все было прямо как

в романе (на левой странице): они «смотрели друг на друга в молчании, словно потерянные и словно завороженные». На этот раз сомнений быть не могло, и она услышала, что Тристана на самом деле зовут Сильвэн Шевире.

* * *

Около половины двенадцатого в кабинете Сильвэна, в Берси, зудит селектор.

— Вас спрашивает мадемуазель Ларшан, месье. Она очень настаивает…

Сильвэн слегка краснеет. Перед ним сидит представитель дирекции «Электриситэ де Франс». Они корпят над запутанным бюджетом, поэтому он велел секретарше не соединять утром его ни с кем. Но фамилия Ларшан, должно быть, показалась молодой женщине достаточно необычной, чтобы нарушить полученный приказ. Лиза Бонтан работает с Шевире уже два года и знает о непростых отношениях его с Ларшаном.

Сильвэн бросает взгляд на своего визави, делающего пометки в списке.

— Соедините меня с ней.

Голос Дианы в трубке немного дрожит, во всяком случае, он неуверенный.

— Надеюсь, я вам не помешала…

Он обрывает сухим тоном:

— Напротив… У меня посетитель. Что у тебя случилось?

— Мне надо увидеться с вами… Сегодня.

— Это невозможно! — говорит он еще более резким тоном.

Он чуть не сказал: «Этого еще не хватало!» — но удержался.

— Вы сердитесь?

— Да нет, — сказал он раздраженно. — У меня сейчас много работы. Вот и все.

Голос Дианы на том конце провода окреп.

— Мне нужно вас видеть, — повторяет она. — Это очень важно. Для меня и для вас. Это даже срочно. Послушайте, я вас буду ждать сегодня днем в кафе на углу бульвара Инвалидов и авеню Виллар. Я выхожу из лицея в полпятого. Это напротив.

Она теперь говорит так же сухо, как он, с оттенком угрозы, тревожащим Сильвэна. Он смягчается.

— Подожди две минуты, пожалуйста…

Он сверяется по ежедневнику.

— Хорошо, я приду, — говорит он. — Пока.

Это свидание, вытребованное Дианой, омрачило его день. Чего она еще от него хочет? Он же думал, что с ней все кончено. С той ночи, что они провели вместе, он встречал ее два-три раза дома, на улице