Читалка - Маленькая ручка

закрыться. Он покачивается в кресле, оглушенный, с шумом в ушах. Он потерял очки. Взгляд его затуманился. Он смутно различает Лизу Бонтан, окаменевшую от ужаса на пороге кабинета. Она стоит с раскрытым ртом, прижав обе руки к щекам. Он видит и чрезвычайно бледного Ларшана, массирующего себе суставы пальцев. Ларшан упирается кулаками в стол, за которым Сильвэн, все еще оглушенный, даже не думает о том, чтобы защититься от еще одного нападения. Ларшан рявкает:

— Подонок! Скотина! Это тебе еще цветочки! Ягодки будут впереди!

Головокружение у Сильвэна проходит, он подносит руку к лицу, потерявшему чувствительность, думает, что нос, наверное, разбит, так как брызнула кровь и залила отчет. Он плохо понимает, где он и что с ним произошло.

Лиза, должно быть, позвала на помощь, потому что кабинет наполняется людьми, которых он не знает. Два человека помогают ему подняться, поддерживают его. Кортеж проходит по коридору, где во все открытые двери выглядывают любопытные лица молча толпящихся людей, смотрящих на него.

Медицинский кабинет, запах эфира, пластырь. Ему говорят, что нос у него распух, верхняя губа разбита, но зубы чудом остались целы.

Он хочет вернуться домой.

— …да нет же, нет, я могу идти сам!

Зовут его шофера, тот вместе с Лизой Бонтан доводит его до машины.

Прежде чем сесть в нее, Шевире поворачивается к Лизе.

— Спасибо. Если господин министр захочет меня видеть…

— Не волнуйтесь, — обрубает Лиза. — Он в Страсбурге до вторника. Если он вам позвонит, я скажу, что вы больны.

* * *

Машина летит по набережным. Сильвэн, прислонившись головой к спинке заднего сиденья, пытается привести мысли в порядок. Итак, Диана все рассказала. Поскольку она уже две недели его не трогала, он успокоился: она наверняка поняла, что и так уже много натворила, и этим ограничится. Однако тревога вернулась к нему на прошлой неделе, когда его сын Тома объявил ему, вернувшись из лицея:

— Диана заболела! Корина говорит, что у нее нервный срыв… Она не скоро

выйдет. А что такое нервный срыв?

Вот именно, что это еще за якобы нервный срыв, мешающий Диане ходить в школу? Они с Каролиной переглянулись, немного нервничая. Но поскольку прошла неделя без новостей о Диане, Сильвэн подумал — понадеялся? — что она была способна выдумать это недомогание, чтобы прогулять школу или просто чтобы над ней хлопотали.

Он просит шофера поставить машину в гараж и взять такси на обратный путь. Нет, сегодня он больше не понадобится.

Дом тих и пуст. Дети в школе. Фафа, должно быть, ушла в магазин или гулять с ребенком. Каролины нет.

Сильвэн бросается в ванную, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Он едва себя узнает: нос распух, рот похож на рыло. Головокружение теперь совсем прошло, и он радуется тому, что Каролины нет и она не видит его в таком состоянии. Каролине и так уже трудно его выносить. Каролина его больше не любит! Однако еще вчера он надеялся, что, покончив с этой историей, он со временем сумеет снова завоевать ее, заставит забыть про зло, которое, сам того не желая, ей причинил. Теперь все пропало. Он знает: ему никогда не хватит времени, чтобы дать ей понять, что, несмотря на то, что произошло, он всегда любил только ее, желал только ее и что без нее ему не жить. Теперь ситуация ясна: Ларшан — он это знает — от него не отстанет. Вот что его ждет: скандал и тюрьма. И он потерял Каролину! Он больше не поедет с ней на велосипеде по дорогам Гернси, радостно глядя, как ее юбка надувается на ветру, как парус. И больше никогда не скажет, чтобы ее рассмешить, что хотел бы — ах, так хотел бы стать седлом ее велосипеда! Они больше не будут играть в слова, ссорясь, как львята, из-за орфографии какого-нибудь слова. Он больше не возьмет ее за руку, идя вдоль конезавода в Пэне. Он больше не запрет ее в рубке, как ценный груз, когда большие волны в проливе Бланшар станут опасно раскачивать лодку. Он не повезет ее ни в Ирландию, ни в Стамбул, ни на Сент-Бредон, как обещал. Изольда умерла без него; кровь, которой она обменялась с Тристаном,

обернулась пресной водой и больше их не защищает. Он потерял Каролину!

Сидя на унитазе, обхватив голову руками, он чувствует себя жалким. На секунду у него мелькает мысль обратиться за помощью к Селимене Дютайи, у которой в ее мешке с интригами наверняка найдется способ помешать Ларшану стереть его в порошок. Но, поразмыслив, отбрасывает эту мысль. Он слишком хорошо знает Селимену. Чудовищное положение, в которое он себя поставил, наверняка закроет перед ним двери и лишит ласк мадам Дютайи. Она ненавидит неудачников, которых называет looser'ами и говорит о них с презрением в устах. Если она годами его лелеяла, то потому, что прочила ему блестящее будущее и предполагала, что «малыш Шевире» сможет ей когда-нибудь пригодиться. Но эта некрасивая история с совращением малолетней, грозящая ему уголовным судом или, может быть, судом присяжных — если Ларшан подсуетится! — заставит ее отступиться. На него отовсюду посыплются оплеухи, и Селимене нечего делать с отверженным, который отныне будет портить собой ее респектабельную адресную книжку.

Вдруг, в глубоком отчаянии, Сильвэн чувствует, видит, как прибывает море у пристани на Шозе. Короткие волны взбираются по гранитному склону, заливают железное кольцо. Зажатое между двумя плитами. У Сильвэна есть необычный дар на расстоянии ощущать движение моря на Шозе. Он думает: сейчас оно прибывает, или убывает, или разлилось, и не ошибается. Он иногда развлекается тем, что проверяет это из Парижа по расписанию приливов.

Знание того, что в этот момент море на Шозе прибывает, придает ему бодрости. Он снимает костюм, раздевается, бросает испачканную кровью рубашку в мешок с грязным бельем, натягивает вельветовые брюки, разношенные туфли, свитер и свою корабельную куртку. Ему просто необходимы Шозе. Он уедет на Шозе, как Каролина, когда ей было плохо, и это решение разгоняет его тоску. Он засовывает во внутренний карман бумажник, очки, достает из своего стола ключи от лодки и от дома. По дороге вырывает листок из блокнота, пишет