Читалка - Маленькая ручка

которую ей хотелось считать ушедшей. Например, волосы, которые она отпустила по просьбе Сильвэна. Волосы, которые она месяцами отстаивала от ножниц Лоика. Как все парикмахеры, он тоже ничего так не любит, как стричь волосы своих клиенток. Во-первых, потому что это веселее, чем делать им шиньоны или «конские хвосты», а во-вторых, это вынуждает клиенток приходить чаще.

Лоик причесывает ее уже три года. Каролине нравится этот бретонец атлетического телосложения, скучающий по своему Финистеру и так хорошо о нем рассказывающий. Лоик весел, прожорлив и, как он говорит, неравнодушен к юбчонкам. Как и ей, ему нравятся мальчики, в этом они сходятся. Он и бровью не повел, когда она сказала ему, что хочет отпустить волосы, чтобы нравиться мужчине, которого любит. Для Лоика мужской каприз — святое. Пока он ее причесывает, они обмениваются кулинарными рецептами, анекдотами и довольно фривольными шутками. Лоику очень нравится, когда приходит эта красивая, юморная мадам Шевире, развлекающая его от постных чопорных тетушек, которым он стрижет, укладывает и покрывает лаком три волосинки в шесть рядов. Он умеет делать ее красивой и любит это. Каролина часто ходит к нему, чтобы расслабиться. Парикмахер, как дантист, — часть личной жизни женщины. Ей случается рассказывать Лоику о том, в чем она не посмела бы признаться никому другому. Они болтают, говорят всякие неприличности, которые вызывают бешеный хохот и делают легче самый тяжелый день. Однажды она застала его с черной повязкой на глазу, и, поскольку она беспокоилась о том, что с ним случилось, он серьезно сообщил ей, что никогда, никогда нельзя подставлять глаза под сперму. «Жжет-то как, ужас!»

Когда в это утро она пришла в парикмахерскую, Лоик сразу же понял, что она не в своей тарелке. И когда она сказала ему: «Ну, Лоик, на этот раз режем все. И покороче. Как было раньше…» — он понял, что дома у мадам Каролины сгустились тучи.

Она раскрыла шкафы и стала совать в большой полиэтиленовый мешок, чтобы потом раздарить, неизносимый

свитер из синего Кашмира, который Сильвэн нежно накинул ей на плечи, чтобы согреть, в осенний день, когда они приехали на Джерси, вымокнув до нитки. И флорентинские туфли из серой замши, которые она надевала в Ареццо, когда он возил ее смотреть фрески Пьеро Делла Франческа. И шелковые юбки, которые он любил приподнимать вокруг ее бедер. И платья, куртки и шубы, хранящие в своих складках воспоминания о путешествиях или праздниках, проведенных вместе с ним. И еще целый воз тонкого белья — шелковистых, атласных комбинаций, поясов с резинками, шлюховатые трусы-паутинки, черные, красные, почти нематериальные, корсеты и резинки, красиво подчеркивающие крутые булочки в свете свечей, — все эти любовные безделки, от которых сходит с ума бывший любитель журнала «Париж-Голливуд», каким был Сильвэн в отрочестве, и которые Каролина покупала для его и собственного удовольствия в маленьких озорных магазинчиках на Елисейских полях, Монпарнасе, в Мадлен или Клиши, притягивающих зевак, краснеющих мещанок и женщин вроде нее, не глазеющих и не краснеющих, но умеющих инстинктивно находить волнующие тряпки, распаляющие мужчин.

Она не выбросила свою старую кожаную куртку, которую носила еще до встречи с Сильвэном.

Она положила обручальное кольцо в коробку с пуговицами и подарила Кларе римское кольцо с сапфиром, которое Сильвэн заказал специально для нее и с которым она никогда не расставалась.

У нее нет почти ничего, что могло бы приманить Крысу. Она даже себя не узнает, глядя в зеркало, с этими волосами, которые она заставила Лоика постричь очень коротко, почти под бобрик. Он страдал, подчиняясь ей, пока за два года волосы любви осыпались русыми прядями вокруг кресла.

* * *

Едва приехав с Шозе, посреди недели, Каролина решает туда вернуться и сообщает об этом Сильвэну за завтраком.

— В такую погоду? — говорит он, глядя, как в стекла хлещет дождь. — Подожди до пятницы, я поеду с тобой.

— Нет, спасибо. Мне хочется побыть одной. Можно мне пожить в твоем доме?

Сильвэн

пожимает плечами. Он не узнает ее с этой ужасной прической. Она похудела. Больше не смеется. Больше с ним не спит. Она холодна и вежлива. Порой ему хочется схватить ее и встряхнуть, чтобы она пришла в себя, вернулась к нему, но он не смеет. Что придумать, чтобы она забыла о том, что случилось? Может быть, время все спишет, но он в это почти не верит. Каролина из той же породы, что Лазели. Из тех женщин, что никогда не возвращаются, когда их обидели. Он чувствует, что потерял ее, как Огюст потерял Лазели, и от этого ему очень плохо.

На атмосферу в доме это тоже накладывает свой отпечаток. Фафа прислуживает им, поджав губы, и Сильвэну кажется, что он читает в глазах нормандки суровый упрек. Дети тоже догадываются: что-то происходит, и следят за ними — им и Каро. Стефания — вечно она что-нибудь ляпнет — спросила у матери: «Почему ты больше не спишь с папой?» Вероника, самая чуткая, беспрестанно обнимает его за шею, целует, словно боится его потерять. И самое худшее: вечером того же дня, когда состоялся его последний бурный разговор с Дианой у Сен-Франсуа-Ксавье, Марина сболтнула при Каролине:

— Так ты теперь заезжаешь в лицей за Дианой Ларшан, а не за нами?

Каролина вскинула на него глаза, и Сильвэн почувствовал, что краснеет.

— Кто тебе это сказал?

— Корина Перру, — ответил Тома. — И прыснул. — Вот дура! Сказала нам, что ты красивый мужик!

— Такая же дура, как Диана, — сказала Марина. — Они здорово друг другу подходят!

— Я думала, что Диана Ларшан — ваша подруга? — спросила Каролина нежненьким голоском.

— Была, — уточнил Тома. — Она после каникул стала задаваться. Говорит, что мы для нее маленькие. Скажет тоже, ей столько же лет, сколько нам!

Сильвэн проводил Каролину до гаража, где дремал Танк.

— Передай от меня привет Пэну, — сказал он, стоя на пороге.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не поеду через Пэн. Этьен прав: через Кан короче.

И уехала в дождь, совсем маленькая в своем красном чудище.

Ехать через Пэн? Еще чего! Это