Читалка - Маленькая ручка

Каролина описала ему эту сцену.

С Сильвэном Фафа не была так фамильярна, как со своим бывшим выкормышем. Она восхищалась им, но робела. Его работа, эмблема на его машине, люди, которых он приглашал ужинать на улицу Бак (некоторых она узнавала, так как видела, хотя бы мельком, по телевизору) — все это превращало его, в ее представлении, в важную фигуру, способную внушать уважение. Она точно не знала, какую должность он занимает в Администрации, но уж точно не чепуховую. Не меньше префекта. И он мог подняться еще выше, это уж точно! Он еще молод, но если свинья не съест, он через несколько лет прекрасно может стать министром или президентом. Фафа, хоть и будучи старой девой, имела представление о том, кого называют красавцами. А месье несомненно был одним из них. Это она и шепнула на ухо Каролине вместо поздравления в день ее свадьбы. Красавец мужчина, право слово! И у него точно такой же нос и улыбка, как у Роберта Трабукко, чья фотография украшает обложку ее любимой пластинки с танго. Тот же нос, та же улыбка и тот же аргентинский блеск в глазах, только у месье они голубые, а не черные, как у Роберта. Эту пластинку она без устали крутит у себя в комнате на патефоне, как она упорно его называет. Особенно в весенние вечера, когда воздух мягок и она скучает по Теншебрэ. Тогда Роберт Трабукко и месье сливаются в одно. Она видит их, видит его — в красивой фуражке префекта, где на темно-синем фоне сверкает двойной ряд дубовых и оливковых листьев с красивыми желудями между ними. Козырек затеняет его взгляд, когда он исполняет «Компарситу», или «Actios, pampa mia», или же Palom'y, от которой она без ума.

Именно из-за таких грез она почти извивается, краснея, как только Сильвэн с ней заговаривает. Она тогда подыскивает всяческие почтительные и даже изысканные фразы. Однажды вечером, когда ждали гостей, она спросила его:

— Поднимается ветер, месье. По вашему смиренному мнению, подавать ли аперитив в сад?

У Каролины есть верное средство, чтобы прогнать этого шмеля,

этого ползущего таракана, это несварение души, что называется хандрой: думать о Шозе. Ей достаточно закрыть глаза и представить себя сидящей на причале, прислонившись спиной к перевернутой лодке или куче садков, вытянув ноги на толстых гранитных плитах, отполированных приливами до такой степени, что они гладкие, как кожа младенца. Она все хорошо знает и любит в округе, знает, как там чувствуется, что там слышится, и сейчас, сидя на крыльце на улице Бак, переносится на остров. Она слышит хлюпающий звук течения, уплывающего под скалы, шлепание мотора лодки, пересекающей Санд, беспрестанное позвякивание вантов — там, у косы Блэнвиллэ, где качаются яхты на приколе. Она слышит, как чайки, с криками рыночных торговок, ссорятся за отбросы, шорох прилива, исподволь затопляющего причал, подталкивая одну за другой короткие, лизучие, упорные волны, прижимающиеся к земле, как насторожившиеся кошки. Она слышит шарканье причаливающей лодки, трущейся резиновыми кранцами о камень, тяжелые, подволакиваемые, приглушенные сапогами шаги рыбака, звяканье цепей, садков, смех.

Благодаря своей мечтательной сосредоточенности Каролина ловит кайф без помощи травки и парит далеко от Парижа и своих забот. Она поднимается по склону у причала и проходит за белый забор, разделяющий государственные владения от частных. Она идет по тропинке в обход маленькой церковки. Легкий бриз пригибает лиловые маттиолы, растущие вдоль каменной стены. Воздух пахнет йодом, плющом, дикой гвоздикой. Она толкает калитку своего дома — символические ворота для карликов, ограждавшие раньше лишь от коров, свободно гуляющих по всему острову, объедая цветы в загонах.

В первый раз она входит в дом после смерти старого Огюста. Когда она приехала в Гранвиль вместе с Сильвэном на заупокойную мессу, тот отказался переправиться на Шозе. Слишком тяжело. Не хочется снова видеть пустую комнату старика, его продавленное кресло у камина, его кровать на высоких ножках с покрывалом из толстого красного атласа, похожего на прилавок

с требухой. Он просил, умолял Каролину, раз уж она должна раньше него уехать на Шозе вместе с детьми, переделать, все перевернуть в этой комнате, чтобы изгнать из нее острые, ранящие воспоминания до его приезда. Он хочет сохранить только фотографии Огюста и особенно засиженное мухами фото Лазели над кроватью.

Он знает, что Каролина умеет переворачивать дома вверх дном, оздоровлять их, делать веселыми, красивыми и живыми — что в Париже, что на Шозе. Где Каролина пройдет, там палас не расти: она его заменит. Это у нее, наверное, от матери: жажда ломать, чтобы строить, менять цвета стен, покрытий, все разрушать до основания и начинать с нуля. Другое дело, что если она и унаследовала это свойство от Козочки Перинья, то, по счастью, у нее другой вкус! Но чистая правда то, что ничто не доставляет ей такую радость, как стойка, пахнущая деревом, свежей штукатуркой и краской. Она любит подвижные дома, незаконченные, которые еще не начали рассыпаться и умирать. Ей бы надо было стать архитектором.

Она уже много поработала над бывшей хижиной бондаря Шевире. Тот бы ее не узнал. Однако Каролина, меняя что-либо в доме, думает не о нем и даже не об Огюсте, а о Лазели, которую не знала ни она, ни Сильвэн. Этот дом, который Лазели любила, остался ее домом спустя много лет после ее смерти. Каролина чувствует там ее привычное присутствие, особенно, сама не зная почему, в одном месте в комнате, ставшей гостиной, — в углу налево от камина, у маленького окошка, выходящего на море. Может быть, у Лазели была привычка стоять там и смотреть в это окно. Ее присутствие не враждебно. Лазели наблюдает за тем, что делается, и все, и Каролина порой чуть ли не спрашивает ее мнения. Она никогда не говорила об этом с Сильвэном, боясь, что он будет над ней смеяться или назовет чокнутой, но ее несколько раз не то чтобы вдохновляла — это слишком сильно сказано, — но таинственным образом направляла воля, принадлежавшая только Лазели. Взять, например, хоть старую книгу, которую она откопала у одного старьевщика