Читалка - Трах-тебе-дох. Рассказ второй. Аморилес

ее пальцев, уже думаю, что это, что накопилось вот, сейчас! Вот, вот! Нет! Не сей час! А может вот, вот! Оно выплеснет, выбьет, вырвется фонтаном из тела!

— А..а..а!!! — И в последний момент, мгновенье я поняла, озарило мгновенно. Оно, это, выбило. Вылетело, выстрелило и, перевернув все внутри, бьет, тянет изнутри, высвобождая какую-то энергию, страшной и разрушительной силы. Такой, что заставляет, закатится глаза и задыхаться в желании и истоме.

— О, мамочка! Мама!!!

Опомнилась от того, что сижу на земле и мне холодно снизу.

Глава11. Карусель

— Ты, что? Встречаешься с этой женщиной? — Гневно и беспардонно спрашивает мать.

— Нет!

— Ну как же нет? Когда тебя с ней все время видят и мне говорят!

— С кем?

— Ну, с той, что изнасиловали. Тебя с ней видели и мне говорят!

— Кто говорит?

— Люди! Все люди только об этом и говорят!

— Что ты придумываешь, мама? Люди обо всем и всех говорят. И о тебе тоже говорят!

— Интересно? Что же обо мне говорят? Что обо мне можно сказать такого, что это интересно людям? А? По моему уж к кому, кому, но только не ко мне предъявлять претензии. И что говорят, хотела бы я знать?

— Гадости. Такие же гадости, как обо мне, тебе и еще о ком-то.

— Какие такие гадости? — А потом, после паузы сама начинает мне отвечать.

— Наверное, о том, что я дружу и будто бы сплю с медсестрой, а та это делает в отместку за своего бывшего мужа, с которым встречается та самая женщина, о которой я тебе спрашиваю? Такое? Ну, дак, это! Это же чушь! Самая настоящая чушь и брехня!

— Вот видишь? И я об этом же.

— Не может Аня такого. Она не такая и все это, от зависти, все от того, что она им не дает больничные, как они того хотели бы. От того, что они жульничают и хотят в декретный уйти не честно, обмануть ее и всех. Не хотят работать! И потом, она не медсестра, а врач, между прочим хороший, гинеколог. Ведь, правда, она хорошая?

— Ну, конечно. Конечно, мама! Кто бы в этом сомневался?

— И она всегда очень

внимательна. И ко мне и всем, и о тебе печется, а если что не так, то она мне сразу же все скажет. Так, что у нас с тобой, доченька, можно сказать личный врач, наш, семейный гинеколог. — И впервые, за весь разговор, смеется.

— Иди, иди ко мне, любимая доченька! Дай я тебя поцелую.

Я, как всегда, увернулась и в свою комнату. Вошла, прислонилась спиной к закрытой двери и только сейчас прихожу в себя. Это надо же? А сердце стучится, волнуется. От этого разговора, от всего этого, больше похожего на допрос, чем беседу матери и любимой дочки. Это она! Все она. И матери, обо мне и Вале и потом. Я ведь так и думала, что это она сдавала девчонок, после осмотра. И какая же она после всего этого. Что? Хорошая? Сама клялась, божилась, что никому не скажет и даже ни, ни. Пусть смело идут к ней на осмотр, и она никому и никогда не расскажет, кто еще, а кто уже не девочка. Вот же, гадина! Недаром ей бойкот объявили в городке. Не стали к ней на прием приходить некоторые беременные. В город стали ездить. Говорили про нее, что она очень грубая, жесткая и при осмотре все время придирается, чего-то требует. Потом еще на женсовете все обсуждали и так ничего и не решили. А она, гадина, затаилась. Я — то знаю. Наверняка она матери все это напела! А ведь, точно! Постой, постой! Это что же получается? Что Валя с ним. С ее мужем? Бывшим мужем этой гадины? Быть того не может! Взволновала меня вся эта бабская болтовня. А насчет дружбы матери и этой гадины, так это точно! Они в чем-то похожи. Жестокие обе. Очень не премиримые и жестокие. Мне становится обидно. Ой, как обидно. А еще от того, что у меня зародилось подозрение. Подозрение. Что Валя, моя Валечка, и она тоже во всем этом замешана. От всего этого, голова кругом. Все что-то хотят друг от дружки, с кем то, толи спят, толи хотят, а толи еще что-то. Кстати! А я ведь с ней, со своей, моей женщиной и не сплю вовсе. После того случая на остановке я с ней еще даже не встретилась. Закрутилась, завертелась. Ну, где же ты, любимая? Неужели

это правда, что я слышу. Неужели это действительно так? Что-то неспокойно и сердце волнуется!

Глава 12. Отчего так сердце волнуется

— Здравствуй! Здравствуй, лю… Люди, людей много сегодня. Давай сядем вот за тем столиком.

Все это я успеваю произнести, пока отходим с ней от кассы столовой с подносами. А ведь эта кассирша прислушалась! И та, на раздаче, вылупилась и смотрит! Вот же! Это действительно так? Или мне только кажется? Я волнуюсь и вдвойне. И потом от того, что все ночь только и думала о ней и этом противном разговоре, допросе.

— Ты, как? Все в порядке. — Это она мне. Протягивает руку, а я не беру, оглядываюсь. Мне опять кажется, что за нами все время следят и на раздаче и за столиками. Вот же!

— Что-то случилось? Что я тобой? Ты чего? — Спрашивает Валя тревожно. И сама убрала руку со стола.

Я молчу, глянула на нее и еще тревожней на душе. А если я спрошу и услышу? То, что тогда? Тогда катастрофа! А как же я? Что я буду без нее? Я впервые представила, что могу ее потерять и от того все никак не могу начать, спросить ее. А мне надо! Мне просто необходимо расспросить ее о нем. И я, поперхнувшись, говорю, так и не решаясь ее спросить.

— Ешь, давай! А то остынет.

Она, как назло, ест с аппетитом, а у меня ком в горле и я уже не могу, не то, что есть, а вообще. У меня все из рук валится, и на глазах наворачиваются слезы. Чтобы не выдать себя я наклоняюсь над тарелкой, подношу ложку ко рту, но слезы предательски капают. Кап, кап. Прямо в тарелку. Кап, кап. Только бы она не заметила, только бы сейчас не спросила? Я борюсь, но все никак не могу остановить, подавить эти предательские слезы. Наконец, вздохнув, я спрашиваю, не подняв головы и уткнувшись в тарелку.

— Тебе хорошо с ним? Ты, его любишь?

Не вижу ее лица. Но ложка в ее руке замерла. Она не дрогнула, а просто зависла на полпути от тарелки к ее рту. Ее рту, что меня целовал, что еще, может сделать такое, и чего я все жду от нее. А оказывается мне не ждать? Не ждать ее губ