Читалка - О характерах людей

увертливостью, цепкостью, ведущей к победам, и непредсказуемостю для реалистического соперника.

«Теорию», как и «гармонию», понимают обычно и широко, и узко. В широком смысле теория (в отличие от практики) – обобщение практики в научных положениях, учениях. В этом смысле можно говорить и о теоретических положениях, например, в экспериментальной физике, физиологии, клинической медицине, педагогике. Здесь обобщения возникают из экспериментов, клинического и педагогического опыта. Но в узком смысле теоретическое мышление – самособойное (из себя самого), аутистическое, символическое развитие-усложнение мысли, как это происходит в теоретической физике, теоретической математике и т.п.

Так же и «гармония» в узком смысле (та гармония, о которой обычно говорят, что она красива) есть именно аутистическая гармония, в сравнении с гармонией как волшебной соразмерностью вообще (например, в синтонно-сангвинической музыке Моцарта или Штрауса). Мысли, речь замкнуто-углубленного человека проникнуты именно аутистической теоретичностью, аутистической гармонией, логикой, хотя, с точки зрения иного реалиста, все это может быть «мимо» реальности.

Замкнуто-углубленному трудно любить человека непосредственно – не через идею, концепцию, Красоту, не через Бога. В теоретичности главная сила аутистического ученого – математика, физика, астронома, конструктора. Поэзия аутистических художников обычно также напряжена мыслью, философичностью, часто религиозной (к примеру, Боттичелли, Вермеер, Тютчев, Лермонтов, Блок, Ахматова, Пастернак). Для аутистических юристов, правозащитников Право есть Бог – а иначе они не могли бы со всей душевной заботой защищать права и мерзавца-преступника.

Теоретичностью, символичностью, религиозностью души замкнуто-углубленных одухотворенных мыслителей (писателей, ученых) объясняется и их нередко красиво-суховатый, отрешенно-бескровный, нередко «готический» в своей сложной и нежной тонкости язык (Августина, Тютчева, Лермонтова, Фрейда, Короленко, Мережковского,

Т. Манна, Гессе, Швейцера, Ясперса, Леви-Стросса, Роджерса, А. Сахарова, Лихачева) – в сравнении с природно-реалистическим, одухотворенно-полнокровным языком мыслителей-реалистов (Гиппократа, Пушкина, Дарвина, Павлова, Чехова, Э. Кречмера, Ганнушкина).

В аутистическом языке больше мыслительно-духовного страдания-переживания, нежели душевно-реалистического наблюдения-раздумья, а значит, и меньше природно-этнографического, живой плоти бытия, характеров, больше универсально-человеческого. Национально-психологическая почва как бы осыпается здесь с отстраненно-теплых общечеловеческих символов, сплетающихся в Гармонию. Так, кстати, и в музыке Шаляпин противопоставлял аутистического философа Рахманинова полнокровному жизнелюбу Мусоргскому. Так и кинорежиссер Тарковский на Западе на съемках, не зная английского, чувствовал Гармонию «мимо» языка. Нередко именно поэтому аутист склонен к единобожию и не склонен к язычеству, национализму (если, конечно, это не является содержанием его теории).

Если для Запада характерна мыслительная аутистичность, то для Дальнего Востока – аутистичность чувственно-образная (например, дзэн-буддийская), в которой атеоретичность становится прозрачной теорией. Между ними – неповоротливо-задушевно-реалистическая Россия, пронизанная контрастами, тревожно-сомневающаяся, в основе своей дефензивная, рассеянно-непрактичная, но с бездонно-психологическими нравственными исканиями в самых светлых своих умах.

Природная «теоретичность» замкнуто-углубленного сказывается и в его повседневной, бытовой жизни: в «теоретических» (с убежденностью) рассуждениях аутистической дамы о том, как «заполучить» мужа и как его удержать возле себя, как воспитывать ребенка, чем кормить и как печь роскошный пирог, как вообще питаться и жить, как лечить болезни (это совсем не ее профессия), строить дома (тоже не ее специальность). Или же замкнуто-углубленный, не будучи врачом, соблюдает долгие годы сложную «концептуальную» диету, измучивает ею близких и даже лечит этой диетой

(необыкновенно трудоемкой приготовлением блюд) тяжело больных людей, отвлекая их от профессиональной медицинской помощи.

Н.П Грушевский (1994) в своей хрестоматийной для врачей работе о том, как ведут себя на приеме у терапевта пациенты с разными характерами, пишет об аутистах: «Они обычно не излагают свои жалобы в порядке их появления, а «выдают» готовую схему болезни: набор симптомов и свои логические построения по поводу каждого из них. Причинно-следственные связи в этой схеме порой не выдерживают никакой критики» (с 110).

В то же время разные теоретические гармонии (с разными системами взглядов) в двух аутистах могут жестоко ссориться друг с другом. Вообще, как «теоретики», многие аутисты без дефензивности (переживания своей неполноценности) убеждены, что во всем сведущи, и нередко на этой почве возникают семейные и служебные конфликты.

Замкнуто-углубленный как истинный теоретик или истинно верующий все несогласное с его теорией, религией склонен посчитать неверным. Не отличаясь способностью к теплой земной благодарности, многие (особенно недефензивные) аутисты без реальных оснований убеждены, в соответствии со своей внутренней теоретической концепцией, что кто-то, способный к этому, должен о них заботиться, устраивать им благополучную жизнь. О таком человеке говорят обычно: «Будто все ему должны, а он – никому».

В аутистических «кружевах» замкнуто-углубленного может быть само собою, без внешних реальных поводов, записано такое, о чем трудно догадаться реалисту, на которого он сердит, считая его почему-то обязанным себе чем-то, подозревая его в чем-то ужасном по отношению к себе. Так, аутистической женщине, бывает, довольно своей собственной влюбленности в мужчину, чтобы с убежденностью полагать, что она имеет на него полное право.

Эта будничная «теоретичность» может быть весьма оригинальной у достаточно умных аутистов, вырождаясь в резонерство, «мудреж» у примитивных, подобно тому как у примитивного психастеника творческие сомнения вырождаются в занудство