Читалка - О характерах людей

молодой худой монахини с узким, символически острым, знаково-потаенным лицом и т. п.). Часто эта замысловато-символическая законченность, отточенность телосложения видится уже в грудном возрасте.

В манерности-геометричности движений замкнуто-углубленных людей сквозит прозрачная символика. Все это располагает диалектического реалиста, человека с естественнонаучным (не теоретически-аутистическим) мышлением, еще серьезнее думать о выразительной печати материального, телесного на наших духовных особенностях.

Даже кровоизлияние в мозг обыкновенно не разрушает, а лишь несколько упрощает аутистичность. И аутистичность ясно видится уже у замкнуто-углубленного малыша. Нет в нем обычной зависимости от взрослых и чувствуется удивительное присутствие потаенно-внутренней жизни.

Конечно же, аутист способен видеть людей, природу, так сказать, такими, какие они есть и на самом деле, но это ему обычно не интересно, это для него все не истинная, а «падшая» действительность (Бердяев, 1990, с 35). Многие аутисты рассказывали мне, что высокая красота природы (например, осенних листьев) видится им как бы чуть отделенной от самих листьев; то есть видится Красота сама по себе, изначально-самостоятельная, «чистая», «символическая» Красота, с чувством, что «это мне посылается». Отсюда и предрасположенность к религиозности, к оккультизму. Реалист же видит-чувствует, как сама плоть дышит неотделимой от нее красотой. То есть для реалиста, чувствующего символы, сами вещи, сама плоть светится этими символами. При этом и диалектическому реалисту созвучно положение К.Юнга (1991): «Знак всегда меньше, нежели понятие, которое он представляет, в то время как символ всегда больше, чем его непосредственный очевидный смысл» (с.51). То есть для аутиста символ – это знак, образ «оттуда».

Аутист-символист, таким образом, всегда, во всей своей повседневности теоретик, даже в бизнесе и в преступлениях. Теоретичность замкнуто-углубленного может обернуться в практических делах и делах зла невиданной

увертливостью, цепкостью, ведущей к победам, и непредсказуемостю для реалистического соперника.

«Теорию», как и «гармонию», понимают обычно и широко, и узко. В широком смысле теория (в отличие от практики) – обобщение практики в научных положениях, учениях. В этом смысле можно говорить и о теоретических положениях, например, в экспериментальной физике, физиологии, клинической медицине, педагогике. Здесь обобщения возникают из экспериментов, клинического и педагогического опыта. Но в узком смысле теоретическое мышление – самособойное (из себя самого), аутистическое, символическое развитие-усложнение мысли, как это происходит в теоретической физике, теоретической математике и т.п.

Так же и «гармония» в узком смысле (та гармония, о которой обычно говорят, что она красива) есть именно аутистическая гармония, в сравнении с гармонией как волшебной соразмерностью вообще (например, в синтонно-сангвинической музыке Моцарта или Штрауса). Мысли, речь замкнуто-углубленного человека проникнуты именно аутистической теоретичностью, аутистической гармонией, логикой, хотя, с точки зрения иного реалиста, все это может быть «мимо» реальности.

Замкнуто-углубленному трудно любить человека непосредственно – не через идею, концепцию, Красоту, не через Бога. В теоретичности главная сила аутистического ученого – математика, физика, астронома, конструктора. Поэзия аутистических художников обычно также напряжена мыслью, философичностью, часто религиозной (к примеру, Боттичелли, Вермеер, Тютчев, Лермонтов, Блок, Ахматова, Пастернак). Для аутистических юристов, правозащитников Право есть Бог – а иначе они не могли бы со всей душевной заботой защищать права и мерзавца-преступника.

Теоретичностью, символичностью, религиозностью души замкнуто-углубленных одухотворенных мыслителей (писателей, ученых) объясняется и их нередко красиво-суховатый, отрешенно-бескровный, нередко «готический» в своей сложной и нежной тонкости язык (Августина, Тютчева, Лермонтова, Фрейда, Короленко, Мережковского,

Т. Манна, Гессе, Швейцера, Ясперса, Леви-Стросса, Роджерса, А. Сахарова, Лихачева) – в сравнении с природно-реалистическим, одухотворенно-полнокровным языком мыслителей-реалистов (Гиппократа, Пушкина, Дарвина, Павлова, Чехова, Э. Кречмера, Ганнушкина).

В аутистическом языке больше мыслительно-духовного страдания-переживания, нежели душевно-реалистического наблюдения-раздумья, а значит, и меньше природно-этнографического, живой плоти бытия, характеров, больше универсально-человеческого. Национально-психологическая почва как бы осыпается здесь с отстраненно-теплых общечеловеческих символов, сплетающихся в Гармонию. Так, кстати, и в музыке Шаляпин противопоставлял аутистического философа Рахманинова полнокровному жизнелюбу Мусоргскому. Так и кинорежиссер Тарковский на Западе на съемках, не зная английского, чувствовал Гармонию «мимо» языка. Нередко именно поэтому аутист склонен к единобожию и не склонен к язычеству, национализму (если, конечно, это не является содержанием его теории).

Если для Запада характерна мыслительная аутистичность, то для Дальнего Востока – аутистичность чувственно-образная (например, дзэн-буддийская), в которой атеоретичность становится прозрачной теорией. Между ними – неповоротливо-задушевно-реалистическая Россия, пронизанная контрастами, тревожно-сомневающаяся, в основе своей дефензивная, рассеянно-непрактичная, но с бездонно-психологическими нравственными исканиями в самых светлых своих умах.

Природная «теоретичность» замкнуто-углубленного сказывается и в его повседневной, бытовой жизни: в «теоретических» (с убежденностью) рассуждениях аутистической дамы о том, как «заполучить» мужа и как его удержать возле себя, как воспитывать ребенка, чем кормить и как печь роскошный пирог, как вообще питаться и жить, как лечить болезни (это совсем не ее профессия), строить дома (тоже не ее специальность). Или же замкнуто-углубленный, не будучи врачом, соблюдает долгие годы сложную «концептуальную» диету, измучивает ею близких и даже лечит этой диетой