Читалка - Детство (Повесть)

мы скитальцы.

— Завтра будет базар. Ешь шурпу и ложись, я разбужу тебя пораньше, хорошо? — говорит отец, глядя на меня с ласковой улыбкой.

— Базар посмотришь, кумысу попьешь, — говорит хозяин. — А верхом на лошади умеешь ездить, племянник? — спрашивает он, кидая под язык щепоть насвая.

— Немного умеет, а теперь вот в степи станет настоящим наездником, — отвечает за меня отец.

— Если конь хороший, ездить не трудно, — говорю я уверенно.

Я торопливо ем шурпу, забираюсь под одеяло и крепко засыпаю.

* * *

На базаре шум, гомон. В воздухе тучи пыли. С равнин и предгорий, из близких и дальних аулов сюда собрались казахи: кто верхом на лошади, кто на верблюде, кто на ишаке, а кто победнее и пешком. Всюду толпы мужчин, редко-редко увидишь женщину. Баи — продавцы баранов, чванливые и важные, объезжают базар верхом.

Я иду по базару. Вдруг из одной ближайшей лавки слышу голос Агзама. Бегу туда, приветствую отца Агзама, здороваюсь с ним за руку. Это полный, могучего склада человек с огромной чалмой на голове, с кустистыми бровями. Скрестив ноги, он важно восседал на толстой ватной подстилке, сложенной в несколько раз. В небольшой лавчонке от пола до потолка — куски ситца.

Я уговариваю Агзама:

— Идем, друг, побродим по базару, посмотрим.

— Да иди, иди, — кивает головой отец Агзама. — Торговать ты не умеешь, иди прогуляйся.

Агзам встает, чем-то недовольный. А выйдя из лавки, говорит понуро:

— Тугой старик! Готов убиться ради копейки.

— Правда? А совсем не похож на такого, — удивляюсь я.

Начав с одного конца базара, мы обходим подряд все лавки — парфюмерщиков, бакалейщиков, мануфактурщиков и прочих.

Кое-кто из лавочников интересуется:

— Не сын ли ты Таша-ака, свет?

Я краснею, стараюсь поскорее улизнуть, тащу Агзама за руку:

— Идем, идем живее!

Мы выходим к овечьему базару. Баранов тут уйма. И пыль здесь самая густая. Торговля идет живо. Богатые скотоводы сидят на корточках, вычерчивая прутиком какие-то узоры

на земле. Покупатели — большей частью узбеки — придирчиво осматривают баранов, пробуют тяжесть курдюков, щупают бока. Вот один какой-то там берет руку хозяина: «Бараны неплохие. Давайте, старшой, соглашайтесь на цену, какую я назвал!»— и много раз встряхивает пухлую руку бая. Хозяин баранов равнодушно отвечает: «Ты меня не уговаривай, баранов смотри. Видишь, все откормленные. Слово наше едино». И снова усаживается на корточки, гордый и неприступный. Обе стороны торгуются упорно, спорят, горячатся.

Пастухи — в большинстве бедняки, одежда на них рваная, сплошное тряпье. Зато богатые казахи: баи, волостные — одеты хорошо, добротно. На головах соболевые малахаи, а у некоторых сверкающие белизной войлочные колпаки.

Мы долго кружим. Потом заходим в чайхану. Здесь казахи сидят: одни — пьют кумыс, другие — крепкий «фамильный» чай.

— Кумыса много, и он дешевый. Жаль денег нет, — с досадой говорит Агзам.

И тут-надо же было так случиться! — мы увидели нашего приятеля арбакеша. А перед ним — четверть кумыса!

— Давайте, подсаживайтесь, племяши! Давай, давай! — приглашает арбакеш. — Что, или денег нет? — спрашивает он, заметив мою нерешительность.

Я признаюсь, краснея.

— Нет…

— Отец не дал, значит? — смеется он.

Я молча опускаю глаза. Арбакеш протягивает мне полную чашку кумыса. Затем подносит Агзаму. Кумыс крепкий, мы еле-еле допиваем каждый свою чашку.

— Что ж вы так, канальи? Кумыс, он ведь от всех болезнен средство! — Арбакеш поворачивается ко мне. — Особенно ты налегай на кумыс, сразу поздоровеешь. Смотри, какой ты заморенный! — говорит он, покачивая головой.

После долгих скитаний по базару, мы, вконец усталые, выходим к мечети. Здесь никого нет, тихо, словно все залито водой. Стены у мечети толстые, мощные, а крыша камышовая. Внутри ничего, кроме двух-трех камышовых циновок.

С правой стороны, из небольшой приземистой хибарки над обрывом слышится приглушённый гомон. Мы с Агзамом тихонько заглядываем через низенькую одностворчатую

дверку. Напротив сидит дородный, с черной-пречерной бородой человек — учитель, одетый в просторный легкий халат с «духовным» воротником. Десятка полтора учеников галдят так, что вот-вот развалят хибарку. Среди них несколько мальчишек-казахов, остальные узбеки.

Перед моими глазами внезапно возник наш класс, наш учитель. От неожиданности я вздрогнул, даже побледнел, кажется. Видимо, то же испытывал и Агзам. Мы разом отпрянули от двери и бросились наутек.

— Бот не было печали! — с беспокойством говорю я Агзаму. — Что, если наши отцы прикажут нам ходить в школу?

— Мой не скажет, ему до этого дела нет, — беспечно машет рукой Агзам. Потом громко смеется. — А вот у тебя отец строгий, если прикажет, никуда не денешься.

Я не отвечаю, подавленный такой возможностью.

Остановились мы перед кузницей. Кузнецы-подковочники работали, не покладая рук. А казахам неймется, каждый торопит: «А ну, свет мой, кончай, кончай, быстрее!» Для строгих коней у кузни устроен станок из брусьев. Смирные лошади стояли спокойно, подняв ногу, словно говорили: ладно, подковывай. Но горные и степные кони все были дикие. Я сам видел, они даже мостов боятся, прыгают прямо через арык.

Кузнецы мучились. Мы с Агзамом сидели в сторонке на корточках, смотрели: так интересно нам!

Старший кузнец — ладно скроенный человек, с могучим торсом и с густой окладистой бородой. Второй — видно, его сын — смирный парень с густыми бровями, с крупной головой и широкими плечами, в силе, пожалуй, не уступит отцу. Он работал, обливаясь потом, и время от времени с любопытством посматривал в нашу сторону.

— Эй, — закричал кузнец сыну. — Занимайся своим делом, чего глазеешь на этих щеголей? — И неласково спросил нас: — Вы ташкентские?

— Да, из Ташкента приехали, — ответил я и с обидой прибавил: —Почему вы называете нас щеголями, мы такие же бедняки.

Агзам незаметно подтолкнул меня в бок:

— Оставь, друг, не спорь. Ну, сказал человек и сказал.

Так вдвоем мы обходим весь базар и возвращаемся