Читалка - Детство (Повесть)

мать, и в конце концов мы добились согласия.

В очередную среду мать завязывает в платок вытканную за неделю тесьму, и мы с Тургуном бежим на базар.

На Эски-Джува толкотня, давка. Особенно много женщин с тюбетейками и тесьмой. Торговля идет вяло, но со мной Тургун — озорной, хитрый и ловкий, он перехватывает каждого встречного:

— Купите, дядя! Очень добротная тесьма. Смотрите, какой шелк. А как туго соткана! Мы задешево отдадим, спешить надо, дело есть. Редкостная тесьма, берите, дядя, не ошибетесь!

В конце концов тесьма продана. Я бережно прячу деньги в потайной карман под рубахой, и мы с Тургуном отправляемся к ряду, где продают барабаны.

Каких только нет здесь барабанов! Мы долго ходим, присматриваемся. Под конец намечаем один небольшой барабан, какой подешевле.

Я потрогал барабан. Спрашиваю:

— Мулла-ака, сколько вам за него?

— Три теньги, братец. Очень добротный. Смотри, как натянута кожа — звенит! — говорит хозяин барабана, рябой мужчина.

— Что вы! Не стоит он этого, — говорит Тургун, стараясь сбить цену. — Величиной с льняное зерно, и не гудит, а фукает как-то… — Тургун дергает меня за рукав. Делая вид, что барабан нам не понравился, мы отходим к другим продавцам.

Раза два так вот уходим и снова возвращаемся. В конце концов нам удается уговорить хозяина уступить. Платим две с половиной теньги. Попеременно прижимая к груди барабан, бежим на свою улицу. Вокруг нас тотчас собирается толпа ребятишек.

— А ну, друг, оторви что-нибудь самое лучшее! — говорит Тургун, передавая мне палочки.

Я ставлю барабан на землю и выбиваю частую дробь.

Ребята слушают, притихли.

— Как-нибудь мы заберемся с барабаном на крышу, — говорит Тургун. — Мусабай будет играть, а вы слушать и радоваться. А сегодня довольно.

— Ха, новая причуда! — говорит Сара Длинная, высунув голову из калитки.

— Теперь у всех ушные перепонки полопаются. От этого озорника никому житья нет, — сердито пищит из своей калитки Сара Короткая.

* * *

Дядя Эгамберды кое-как держался некоторое время, но в конце концов болезнь одолела его, и он слег. Бабушка и особенно дед сильно волновались. А тетка, жена дяди, постоянно печальная, невеселая, копошилась еле-еле — всякая работа валилась у нее из рук.

Дядя то лежит, вытянувшись, то сидит, прислонившись к стене. Иногда, если здоровье чуть улучшится, немного пошутит, посмеется. Он осунулся, побледнел и похудел.

Дед одного за другим приводил табибов-лекарей, молодых и старых. Заставлял дядю принимать всякие лекарства, всевозможные травы. Но все это не помогало.

Я наведываюсь к дяде по нескольку раз в день.

— А, заходи, заходи, племянник, — говорит дядя, подзывая меня к себе.

Иногда я задерживаюсь лишь на минутку, а иногда просиживаю около него часами. Мне нравится беседовать с ним.

— Как раз самая пора ловить перепелок подходит, племянник, — говорит дядя.

Я вижу в его глазах туман печали и страданий, тихонько вздыхают А дядя мечтает:

— Вот поправлюсь я, закатимся мы с тобой в степь. Всех перепелок силками подчистую переловим.

— Вот хорошо бы! — повеселев, подхватываю я. — Поправляйтесь скорее.

Дядя был большим любителем перепелок, очень умело воспитывал их, старательно ухаживал за ними. Постоянно высматривал мокриц, мух, доставал обрезки мяса, пчелиные соты с деткой и много всякой всячины. «Дядя твой — покровитель перепелок!» — тихонько шептали мне ученики и подмастерья.

Раньше, если ему удавалось заполучить нового перепела, он приглашал меня в комнату, таинственным шепотом приказывал закрыть двери, окна. Я тотчас исполнял его волю и тихонько подсаживайся к нему.

— Голос подал, слышишь, племянник? Хорошо, а? Силен перепел! — искренне радовался дядя.

Побрызгав водой крылья перепелу, он бережно прятал птицу в рукав и отправлялся в чайхану. Если же перепел вырывался, пытался бежать, отдавал его мне. Смеялся:

— На, возьми. Это как раз по тебе птица.

Я сильно горевал, замечая, что дяде становится хуже. Высокий, ладный,

большеглазый, с широкими сросшимися бровями, красивый, лежит он теперь в постели, пожелтел, осунулся, высох, как спичка. Я сижу рядом, притих, смотрю на него с жалостью. Дядя чуть слышно шепчет, не открывая глаз: «Одолела меня хворь… Одолела…». Чтобы скрыть невольные слезы, я бросаюсь на улицу.

На улице я скоро забываюсь. Неподалеку от нас жил бай, круглый, как шар, тучный человек с белой бородой и с огромным — арба мяса — животом. Вместе с выводком байских ребятишек я вхожу на просторный двор. На внешней и на внутренней половине двора роскошные, крытые железом дома. В комнатах всюду ковры, никелированные кровати, множество сундуков с разным добром. Меня подвели к какому-то блестящему новому ящику с большущей трубой. Один из мальчишек покрутил ушко сбоку. На ящике быстро-быстро завертелась черная плоская тарелочка, а из трубы вдруг зазвучала музыка, а потом кто-то вроде запел по-русски. Я ни слова не понимаю, но слушаю с интересом и с удивлением. Что за чудо?! Потом спрашиваю тихонько:

— Колдовство, что ли, тут? Как эта штука называется?

Ребята хохочут.

— Это граммофон. В Ташкенте таких вещей нет, отец из Москвы привез недавно, — поблескивая глазами, говорит один мальчишка. — Весь секрет в тарелочках, это они играют. — И тут же останавливает граммофон. — Ну, хватит, в другое время послушаешь.

«Вот бы потрогать его, — думаю я про себя. — И еще послушать бы!..».

* * *

Наступили мягкие, сентябрьские дни: пора созревания фруктов, арбузов, дынь. Но мне малодоступно все это. Денег у нас — не густо… Нет денег… Проходя мимо лавок, я лишь издали поглядываю на фрукты.

Отец приезжает редко. Иногда пропадает по полгода. Если появляется, то на несколько дней, и затем снова исчезает надолго. «У нас много долгов…» — чтобы как-то утешить себя, думаю я с горечью.

После школы мы, мальчишки, каждый день шатаемся по улице. Время от времени все увлекаемся какой-нибудь игрой. Я, например, стал мастером игры в ашички. А Ходжи и меня обскакал. По этой части