Читалка - Детство (Повесть)

цепах на свирели, мячи, прислушиваемся к спорам между покупателями и лавочниками, наконец, останавливаемся перед малюсенькой лавчонкой.

Я здороваюсь с хозяином:

— Ассалам алейкум! — Протягиваю ему рубль и образцы шелковых ниток.

Галантерейщик — рыжеватый человек с длинной бородой, скромный и обходительный, улыбается:

— Ваалейкум ассалам! — Спрашивает: —Так, значит, цветной шелк понадобился, да? Хорошо, хорошо. Шелков у нас много, сынок. — Поглядывая на деньги, он начинает перебирать образцы. — Так, светло-зеленый — цвета капустного листа, желтый — цвета тыквы… вишневый, фисташковый, бледно-розовый…

А мы с Агзамом засмотрелись на птиц в клетках, стоим притихшие.

— Дядя! — говорю я взволнованно, показывая на одну клетку. — Это что за птица?

— Это, сынок, соловей. Слыхал о такой птице — соловей? Самая редкостная из птиц!

— Слыхал, мама говорила как-то, что они прилетают на заре, когда расцветают розы. И как поет слышал, а видеть не видел, — говорю я и упрашиваю старика: — Дядя, заставьте его спеть!

Старик тихо смеется:

— Сам же ты сказал, сынок, что соловей прилетает, когда расцветают розы. Он же влюбленный в розу…

— Дядя, а что он ест — соловей?

— Червей ест, сынок, понял? — улыбается старик и продолжает: — Держать соловья трудно, очень он привередливый. Но зато если запоет, за сердце хватает…

Агзам дотронулся рукой до второй клетки:

— Я видел такую птицу.

Это был скворец, черный, с желтым клювом.

— Ия тоже видел! — подхватываю я. — И как поет слышал. Дядя, когда же поют ваши птицы?

— Поют, малыш, когда желание явится. Возьмет вдруг и запоет.

Старик протягивает мне сверток с мотками разноцветного шелка. Я бережно прячу его за пазуху и оглядываюсь па Агзама.

— Постой, не спеши, посидим немного. А вдруг запоет какая-нибудь.

— Что ты! Разве станут они петь на базаре при таком шуме? Идем! — шепчет Агзам.

Мы уходим. Вдруг слышим, запел скворец. Я останавливаюсь, как вкопанный:

— Вот, не

говорил я! А какой голос, голос какой!

— Ну его, идем на большую улицу, на конку посмотрим, — говорит Агзам и тащит меня за руку.

Мы спускаемся вниз на большую улицу. Мимо проезжает конка.

Эх, опоздали! — горюет Агзам. — А то проехались бы, прицепившись сзади.

— Да, неудачно вышло! — соглашаюсь я.

И мы мелкой рысцой бежим домой. -

III. В степи

Раннее утро. Приятной свежестью веет ласковый ветерок. В воздухе стоит переливчатый звон птичьих голосов. Под сводами виноградников в придорожных садах, словно подвешенные напоказ, свисают тысячи тугих кистей. Ягоды скороспелого чилляки уже рдеют первым румянцем.

Мы с Агзамом едем на арбе. С чувством трепетного волнения и восторга мы любуемся нежным шелком голубеющего неба, непередаваемой красотой медленно проплывающих мимо садов, полных волшебной музыки, звонких трелей.

Вчера, когда я пришел из школы, мать развешивала на веревке только что выстиранные мои ситцевую рубаху и бязевые штаны. Она встретила меня улыбкой.

— Завтра едешь! — сказала она.

— Куда? — встрепенулся я.

— В Янги-базар поедешь. Только что был один человек. Неожиданно появился. Вдруг, слышу, кто-то стучит в ворота. Выхожу, а это, оказывается, от отца. «Пусть, говорит, Мусабай будет наготове, завтра на рассвете заберу его с собой». И Агзам едет, тоже отец вызывает. Я уже сказала его матери.

Я не помнил себя от радости. Перед глазами у меня сразу возникли степь, горы. Казалось, я уже вижу казахские аулы, могучих верблюдов, быстрых коней.

И вот, чудесным ранним утром мы с Агзамом едем, несказанно радостные и довольные.

Арба тяжело нагружена. Мешки и ящики с сахаром, с чаем, с ламповыми стеклами, нитками, иголками и тому подобным товаром. Арбакеш наш — немногословный человек, тихий и ласковый. Прикрикнет на лошадь: «Чу!», хлестнет разок плетью и — скуки ради, наверное, — тихонь ко замурлычет про себя какую-то песню.

Подъехали к чайхане, которая прилепилась к берегу канала Зах, бушующего здесь

в глубоком яру. Арбакеш натягивает повод, говорит, сходя с лошади:

— Слезайте, мальцы, слезайте!

Мы с Агзамом разом спрыгиваем с арбы.

— Это место называется Гышт-купрюк, — объясняет нам арбакеш. — Здесь мы ненадолго выпряжем коня—. пусть отдохнет животина, поест клеверу.

Возле чайханы много арб, лошадей, ишаков. В чайхане полно народу. Шум, гомон. Кипят два огромных в грязных потеках самовара, нечищенных, наверное, с прошлой осени.

Чайханщик — тощий человек лет пятидесяти — и на минуту не присядет. «Самоварщик, клеверу!», «Самоварщик, быстро — чайник чаю!» — слышится со всех сторон. А он бедняга, бегает из одного конца чайханы в другой? «Сейчас, сейчас!» Перед нами он со стуком ставит ржавый, допотопного вида поднос с двумя черствыми лепешками, чайник с надставленным жестью носиком и две чиненных скобками пиалы.

Мы с Агзамом достаем из сумки мягкие лепешки, которыми снабдили нас на дорогу наши матери, и с наслаждением пьем чай, — для нас это еще одно удовольствие.

— Ух, упарился! — говорит Агзам, обмахиваясь подолом рубахи.

— Припекает солнышко, — степенно, по-взрослому говорю я, взглянув на небо.

Усталый арбакеш, молчком выпив две пиалы чая с куском лепешки, закладывает за губу щепоть насвая.

Лошадь клевер съела, и мы запрягаем ее, отправляемся дальше.

Начинается степь. Изредка виднеются усадьбы русских поселений.

Солнце в самой середине неба. Душно.

— Ну как, жарко? — спрашивает арбакеш, заметив, что мы начинаем проявлять нетерпение. — Держитесь, мальцы! Эти места не зря называют пустынной степью. Видите, трава посохла, — и он широко разводит рукой.

— А мне нравится, я совсем не замечаю жары, — уверяю я арбакеша, — Смотри, смотри, Агзам, горы! Высокие, высокие!.. Люблю горы! Красивые они… — Я запинаюсь от захлестнувших душу радости и восторга.

Порой в чистом, сияющем от солнца небе появится коршун. Прочертит одиндва круга и исчезнет неизвестно где. Иногда почти над самыми нашими головами пронесется стайка