Читалка - Детство (Повесть)

калитки дедова двора, несколько человек, печальных, понурившихся, уже подходили с похоронными носилками из мечети. Я с громким плачем вбежал во двор.

Бабушка уже перестала причитать и сидела молча, суровая, с глазами полными слез. Дядя и другие родственники еще плакали. Я припал к дедушке, содрогаясь от рыданий, обнимал его, целовал и горько-горько плакал. Дед всегда благоволил ко мне, мы были очень дружны с ним, любили друг друга очень.

И вот уже прочитана заупокойная молитва. Мать громко голосит и провожает похоронные носилки до самой улицы., С кладбища мы возвращались на закате. Войдя в дом, я расплакался, не в силах сдержать слез. Бабушка обняла меня, ласково потрепала по плечу:

— Не плачь, дитятко. Лучше почитай «напутствие».

Я сажусь и читаю «напутствие». Читаю с чувством, с глубокой скорбью, впервые вот так переполнившей мою юную душу. Потом долго сижу молча, задумавшись. Дедушка еще живет в моих мыслях, в моей памяти.

* * *

По перекрестку, обгоняя верблюдов, арбы, извозчиков, промчался автомобиль. Я смотрю ему вслед, раскрыв рот. Спрашиваю, обращаясь к одному из лавочников:

— Видали? Занятная штука!

Лавочники смеются:

— Это автомобиль. Его прислал из Петрограда господин Керенский, — говорит один из них.

— А почему внутри одни женщины?

— Один мужчина есть, ты просто не разглядел. А остальные жены генерала, — смеется лавочник.

Я выражаю сомнение:

— Вы, наверное, не знаете. Я слышал, русские берут только по одной жене.

Лавочник, заложив за губу щепоть насвая, соглашается:

— Верно у русских есть такой закон, или по-нашему канун. Родит, не родит, все равно одну жену только может держать.

— Э-э, ну тебя! — говорит второй лавочник. — Спасибо нашему шариату, у нас до четырех жен разрешается брать. Сам Мухаммед, пророк наш, столько жен имел, и нам велел.

По тротуару, оживленно разговаривая, проходят два прилично одетых молодых человека, у одного в руке книжка. Я догоняю их, спрашиваю:

— Мулла-ака,

что это за книжка у вас?

Молодые люди смеются, один из них, постарше который, замедляет шаг:

— Что, малец, в школе учишься? — И поясняет: —Это сборник поэта Тавалло. Он пишет о темноте, невежестве, о нашей жизни, напоминающей ад.

Я бегу домой.

— Мама, я слышал, Тавалло пишет хорошие, поучительные стихи.

— Э, уходи прочь! Каждый день у тебя новая причуда. Не понимаешь ты, как трудно живется нам. Сидим без гроша.

Выручил меня брат Иса. Кое-как выклянчив у него пятьдесят ли, шестьдесят ли копеек, я бегу на Хадру и вскоре возвращаюсь с книжкой Тавалло под названием «процветающий ислам». Ложусь ничком на террасу и принимаюсь читать. Тавалло резко критикует пышные пир шества, разгул и распутство баев, безграмотность, темноту и отсталость народа.

В это время в калитку вбегает Тургун:

— Что ты тут делаешь? Опять стихи? Э, брось ты, идем на перекресток.

Я смеюсь:

— Чудак! Ты слышал о Тавалло! Здорово пишет о темноте, о невежестве, о старых обычаях.

Тургун сердится:

— Друг! Идем, лучше наперегонки попробуем.

— Ладно, завтра. А сейчас садись, я почитаю тебе, — говорю я, листая книжку. — Ну, садись же!

Недовольный и хмурый, Тургун присаживается на край террасы. Я читаю ему:

Тургун хохочет. Повторяет отдельные строки — стихи сразу запомнились ему.

Внезапно во двор с шумом врывается толпа ребят. Слышатся насмешливые возгласы:

— Вон, посмотрите на нашего заводилу! Тоже начал понимать толк в книгах! Видал, как слушает!

Тургун, подмигнув ребятам, поворачивается ко мне:

— Хватит, друг, убирай свою

книгу. Завтра почитаем, если будет время. — И соскакивает с края террасы.

* * *

Отец мой все ещё скитается в степи. Поэтому в доме у нас постоянно женщины, одни уходят, другие приходят.

Особенно часто забегает старая учительница, болтливая, обо всем всегда осведомленная женщина. Ее Муж торгует в бакалейной лавке в Хумсане, а она ходит по родне, по гостям.

— Была я у родственников, столько новостей! — говорит она матери, занятой тканьем тесьмы.

— Расскажите, послушаем, — говорит мать, не отрываясь от работы.

— Халиф Стамбула, его величество падишах, торжественно, с тысячами тысяч войска, с великим множеством пушек и другого оружия, навьюченного на лошадей и верблюдов, идет походом на Туркестан. А войска Энвера-паши, зятя его величества султана, вели у Стамбула сражение с — как их там — да, с инглизами, с франками. После кровавой битвы он всех недругов с их оружием опрокинул в море. У Турции великое множество всякого оружия, великое множество! А его величество халиф и Энвер-паша такие отважные богатыри, что равных им нет во всем свете. Да… Если его величество халиф со своим войском идет на Туркестан, значит, бог даст, мы скоро увидим его в Ташкенте!..

Подходят и другие соседки. Разговор все больше оживляется. Вот затараторила тетя Рохат. Перевирая то, что слышала от мужа, и прибавляя от себя, она рассказывает об организации батраков, поденщиков и ремесленников. Говорит, что муж ее, Гаффар-ака, пока вступать не решается, боится улемов.

Потом в разговор вступает Сара Длинная:

— Наставница моя говорит, что наступают последние времена. Возможно, скоро явится антихрист Даджал. Почаще, говорит, молитесь богу, не скупитесь на пожертвования. — Потом поворачивается к учительнице: — Атынбуви, вы тут расхваливали его величество халифа? А он сидит себе на своем троне и будто бы о походе сюда и не думает. Слышно, будто его больше интересуют придворные красавицы!..

Учительница злится, возражает, краснея от негодования. Кажется, пусти их, они,